Мария Герус – Слепая бабочка (страница 102)
Эжен кивнул и быстро сунул волан за пазуху. Ещё не хватало, чтобы его с этим увидели.
– А куда всё делось? – не отставала канатная плясунья.
– Что-то в столицу забрали, что-то продали. Матушка сокрушалась, что ещё раньше, в войну много пропало. Мой отец сражался против мятежников, его убили, а нам отсюда бежать пришлось. Только я этого не помню, маленький был.
– Жалко, ничего полезного нет. Сейчас любой хлам пригодился бы.
– Хлам – это на чердаке. Пошли посмотрим.
Чердак пустого дома поражал своим изобилием. Здесь ничего не трогали, справедливо полагая, что тут нет и не может быть ничего ценного.
– Ух ты, – сказала Арлетта.
– Платья моей сестры, – Эжен провёл рукой по тонкой кисее и расшитому цветами батисту.
– А почему на чердаке? Они же почти неношеные.
– Зато из моды вышедшие, – со знанием дела разъяснил он, – немодное надеть – это ещё хуже, чем рваное. Да ты бери чего хочешь. Ей всё равно уже не надо. Смотри, Лель, лошадка.
Не продали всё-таки. Любимый конь с шёлковой гривой, с белой в золотых яблоках шкурой стоял под круглым слуховым окном, покачивался на гнутых полозьях.
Но Лель на лошадку даже не посмотрел.
– Краски!
Ну да, краски. Дорогие, в расписных фарфоровых баночках.
Пережили на чердаке и осаду, и нашествие мятежников, и прочие перипетии минувшей войны. Засохли, конечно. Одни крышки потеряны, другие так прикипели, что не отдерёшь. Тут же валялись связанные в пучок, плохо отмытые кисти.
– Это тоже моей сестры.
Девицы должны заниматься изящными искусствами. Вот сестрица и занималась. Иногда. Когда хотела. А хотела она не часто. Там ещё должен быть альбом, тоже дорогой, с настоящей бумагой, белой и приятно шероховатой. А ещё пяльцы с неоконченной вышивкой и гарусные нитки для плетения шнурков и браслетов на добрую память преданным поклонникам.
Лель вцепился в краски, стирал с них пыль рукавом, поминутно чихая и попискивая от счастья. Арлетта кончиком пальца трогала платья. И то сказать, палец-то грязный, а платья, как на подбор, светлые.
Эжен вздохнул и сел на лошадку. Качнулся туда-сюда и обнаружил, что сидеть неудобно. Ноги мешают, и раскачаться как следует не получается. Снова вздохнул. Встал. Подошёл к окну. За пёстрыми скатами крыш Цыплячьей улицы темнели голые деревья Садов, одиноким светлым пеньком торчала башня Безумной Анны. За Садами, в сером мареве новорождённой зимы дымились трубы Гнёзд и далёкого Болота, вздымались украшенные зеленоватой медной вязью коньки крыш, дружно показывали на запад городские флюгера, старые, тёмные от времени и ржавчины и совсем новые, блестящие. Водной глади Либавы видно не было, но зато можно было различить высокие мачты с подобранными парусами. Два больших корабля. Зашли с моря. Может, зазимовать хотят, а может, примут груз и пойдут дальше, на юг. На север сейчас путь заказан. Лёд, туман и жестокие зимние бури.
– Я вернулся, – прошептал Эжен, но сердцем чувствовал, что возвращаться уже некуда.
Глава 9
Всё-таки шпильманы – удивительные люди. Арлетта умела любое новое место в два счёта превратить в уютный дом. Вечер ещё не наступил, а в очаге уже горели обломки вытащенной с чердака мебели, от плесени не осталось и следа, плащ и одеяла были разложены на топчане, на котором прежде почивала судомойка. К топчану приставили лавку, и оказалось, что, если лечь поперёк, вполне можно спать втроём. Хорошо и просторно, и даже Фиделио рядом уместится. На каминной полке красовались обретённые на чистой кухне кастрюлька с длинной ручкой и котелок.
Расспросив Эжена, Арлетта сбегала в город, принесла хлеба, сыра, горшочек масла, солидный ломоть мясного пирога. Фиделио валялся у очага, положив лапы на здоровенный мосол, и лениво рычал на всякого, кто пытался пройти мимо.
– Вкусно! – пробубнил Эжен сквозь поедаемый пирог.
– Но дорого, – вздохнула Арлетта, перебирая на ладони жалкие остатки денег господина кавалера.
– Да ты не волнуйся, – решил успокоить её Эжен, – завтра я пойду к наместнику… кхм… нет. Во дворец так сразу не пустят. Пойду в ратушу, доложу всё как есть городскому голове или цеховому совету, и всё закончится. Нам дадут охрану и по санному пути в столицу отправят. Тебе за спасение наследника награду или, хочешь, придворную должность.
– Ага, – сказала Арлетта, – младшей помощницы старшей поломойки.
Сгребла в кошель медные монетки, поглядела с сомнением.
– Думаешь, с тобой станут разговаривать?
– Станут! – заверил её Эжен. – Я Град. Мой отец пал как герой, защищая город! Выслушают как миленькие.
Утром он уже не был так в этом уверен. Нет, по городу шёл бодро, несмотря на то что валенки промокли и неприятно чавкали. Ну не бывает в Липовце настоящей зимы. Тут не валенки нужны, а ботинки на толстой подошве. По бульвару, где под сумрачным небом печально топорщились голые липы, добрался до ратуши. Часы на фигурной башенке под зелёной крышей как раз прозвонили десять. У башенки была худая слава. В городе рассказывали, что мятежники повесили на ней тогдашнего городского старшину. Но Эжен рассказам не слишком верил. Башенка как башенка, нисколько не страшная. Крыша новая, стрелки часов блестят золотом, да и сама ратуша свежепокрашена, красуется на площади как игрушечка.
День был приёмный, к десяти часам у высоких дверей собралась толпишка просителей. Эжен вошёл вместе со всеми, и уже на широкой лестнице, покрытой красным ковром и, ради приёмного дня, чистыми рогожами, его схватили за шиворот. Схватили и без объяснения причин повлекли к выходу.
– Дело государственной важности! – заикнулся было Эжен, пытаясь вывернуться из цепкой хватки, и получил коленом под тощий зад.
– Мой отец – полковник Град!
Подзатыльник, второй пинок, и Эжен едва не поцеловался с цветной, но по зимнему времени очень грязной брусчаткой Ратушной площади.
Вот как. Даже слушать не стали. Дурачьё тупоголовое. Грязь с Болота. Ратушу охраняли простые горожане, городское ополчение, чтоб они провалились. И ведь не пропустят. Вон, стоит, гад, ухмыляется. Не, не пропустит. Конечно, на дверях имелся ящик для прошений. Красивый такой, лакированный. Можно бы письмо написать. Да только он точно знал, эти письма никто не читает.
Насупившись, Эжен подобрал шапку, нахлобучил её на самые брови и направился в сторону дворца. У ворот, конечно, охрана, но каждый липовецкий мальчишка знает, как попасть в Сады, минуя ворота. Эжен тоже знал, хотя сам никогда там не лазил, побаивался. Но теперь, стиснув зубы, вернулся на Цыплячью улицу, продрался сквозь заросли шиповника, на котором кое-где ещё уцелели алые ягоды, добрался до стены, сначала перебросил валенки, потом по выбитым кирпичам перелез сам. Теперь наверх, к дворцу. Только бы добраться, уж, конечно, не до наместника, но хоть до какого-нибудь секретаря или дворецкого, до того, кто хоть что-нибудь понимает.
В Садах было пусто, мокрый гравий на дорожках жалобно поскрипывал под ногами. Прогуливаться здесь в такую погоду мог только патруль, но от патруля Эжен удачно спрятался за живой можжевеловой изгородью. Так и крался за ней почти до самого дворца вдоль главной подъездной дороги, пока не услышал дружный стук копыт. На всякий случай забился в самую середину можжевеловых кустов, съёжился между колючими ветками, выглянул осторожно, одним глазком, из чистого любопытства.
Всадники неспешно проехали. Эжен сидел на земле, смотрел на темно-зелёную веточку со спрятанной меж иголок голубоватой ягодой и дрожал. Схвати его сейчас охрана, даже не пикнул бы.
– Я узнал его.
– Да ладно!
Арлетта пыталась отчистить грязный, в трёх местах порванный полушубок и была очень зла. Вещи надо беречь, особенно новые, а Эжен, дурак такой, не сберёг. Но сейчас Эжену было плевать и на вещи, и на Арлеттино ворчание.
– Точно тебе говорю. Это он. Командовал теми, что на нас тогда у моста напали. Его я в жизни не забуду. Успел разглядеть, прежде чем брат Серафим нас на пол толкнул. Едет весь из себя, плащ с мехом, камзол бархатный, берет с пёрышком этак на сторону. Ты понимаешь, что это значит?
– Что? Штаны снимай. Надо же так уделать. В грязи, что ли, валялся?
– При чём тут штаны? По его виду выходит, что он во дворец ехал. Значит, к наместнику вхож. Значит, либо наместник сам изменник, либо к этому типу прислушивается. Ему поверит, а мне нет.
– Почему?
– Потому что я, пёсья кровь, ребёнок. На Леле же не написано, что он принц, скажут, что мы побродяжки, сунут в камеру, а там…
– Это ты ещё одну логическую задачу решил?
– Ну да, вроде того.
– Что-то решения у тебя всё какие-то паршивые.
– А в ратушу меня не пустили даже. Слова сказать не дали. Но теперь я вижу, что хоть в этом повезло. Может, городской старшина тоже во всем этом замешан.
– Всё может быть. Тебя точно не узнали?
– Взашей вытолкали. Чего теперь делать-то?
Арлетта расправила полушубок перед камином, повернула другой стороной валенки, которые сушила, надев на колышки.
– Ничего не делать. Жить. Крыша над головой есть. Одежда на первое время есть. Еды добудем.
– Как?
– Работать пойду.
– Э-э?
– Мы шпильман, поём и пляшем, делаем разный трюк.
– Надо подождать, – мечтательно сказал Лель, возившийся за столом с альбомом и красками, – моя птица нас найдёт.
– Какая ещё птица? – испугалась Арлетта. – Опять, что ли, у тебя жар? Когда болел, всё про птицу какую-то бредил. Не то она песни поёт, не то сны навевает.