Мария Галина – Время жестоких снов (страница 47)
В общем, домов в Мухожорках осталось едва ли треть, жителей – хорошо, если четвертая часть, все больше женки да дети. Стариков – худых, обветренных, словно кость, – с десяток. Старухи – черные, землистые. Мужики, кто уцелел, зыркают так, что спиной не повернись. Если, конечно, пожить охота.
Нашим было охота, оттого поодиночке в ночи мы старались не ходить. Конечно, Малышка Берта упредит, если беда, но ведь не поспеешь с подмогой-то.
Вот и в тот раз все с Бертиного предупреждения началось.
Жила она при капитане, при Мягком Химмеле. Да ничего такого: капитанова Трутгеба любой девке, на которую Мягкий Химмель хоть бы глянул приязненно, волосы пожгла б да горло перерезала. Но так уж повелось, что Малышка Берта от капитана не отходила – чтобы, случись что, успеть весть передать.
Якуб Бурш потом рассказывал, что он как раз зашел спросить позволения взять с селян кабанчика честной компании на прокорм: только на порог, а Берта навстречу. Простоволосая, платок на плечи накинут. Ее тем платком Плешивый Курт от щедрот военной фортуны одарил. Носи, мол, Малышка, да не забывай нас, грешных, упреждать. Очень он ее после одного дела в Гарце зауважал, Берту нашу.
«В общем, – говорил после Якуб, – вхожу я, а Берта навстречу. Глазищи – с имперские талеры, с лица бледная. Я: что случилось? Молчит. Замерла и молчит. А потом – раз, и повалилась».
Якуб ее едва подхватить успел. Слышит, а Малышка шепчет: «Красный да черный, с севера идут, беду несут. Не примешь – беда и примешь – беда, куда ни глянь – все кровь да пепел. Ветер дует, пепел носит, красный с пеплом уйдет, черный с ветром придет».
Якуб думает: э, неспроста. И к Мягкому Химмелю.
Трутгеба ему дорогу загородила: куда, мол, прешь, вояка? Капитан почивает, всю ночь не спал, о вас, бродягах, думал. Якуб ей: нешто о нас? Скакал небось на тебе, кобылице, да и притомился? Изведешь, гляди, кормильца нашего, что потом делать станем?
Да бабу с дороги отодвигает: уйди, Малышке Берте виденье было.
Трутгеба как про это услыхала – сразу в сторону. А ведь готова была Якубу в зубы дать, чтоб не распускал язык; она у нас на расправу быстрая была, капитанова жонка.
Капитан выскочил, Берту с рук на руки принял. Уложил на лавку, рядом присел. А та снова: «Красный да черный, с севера придут…». Капитан подумал, нос почесал, говорит Якубу: «Ну-ка, четверых – в дозор на северную окраину».
Ну, Якуб вышел, свистнул: «Хлотарь, сюда!»
Так я на северный тракт и отправился, а со мной – Плешивый Курт, Курт другой – Шторх, да еще Лауден Гриммельсгаусхоффен-Хрен-С-Колбасу, Колбаса по-простому.
Дело было к Святому Михаилу, но солнышко грело, карабкалось в голубое звонкое небо. Птички пели. Куры зерно искали – какое осталось еще не сваренным. Божья благодать, одним словом. Но нам-то что, раз Малышка сказала: «Жди» – ждем.
Ну и дождались.
Они и вправду были – черный и красный. Высокий, жилистый, бритый, с рыжей бородой – Бернард Грапп; молодой, с черными кудрями под драной шляпой – Фольц Махоня. То есть это они после назвались, а сперва – идут дорогой, красный да черный. Люди если не бывалые, то тертые – чернявый ладонь на эфесе держал так, что ясно: коли припрет, сумеет провертеть дырку-другую вдобавок к тем, что в человечье тело врезал Господь. А уж рыжий глянет – как срежет, весь злой да звонкий.
Мы их на мост впустили и встали – двое спереди, двое сзади. Четыре палаша, два самострела. Да речка внизу – Ратцензее. Побалуй тут.
Они и не пытались. Разве что молодой в палаш вцепился, аж пальцы побелели. Только куда там! У нас-то фитили дымят, порох засыпан.
«Кто такие?» – спрашиваю.
Рыжий бороду выставил: «Свои, – говорит. – Братья-наемники, Фольц Махоня да Бернард Грапп. Ищем, к кому бы присоединиться, не стреляйте». Колбаса аж фыркнул: «Ну, – говорит, – парень, ты скажешь! Может, – говорит, – у тебя и письма какие верительные: примите, мол, меня, рыжего да умелого, дайте кусок хлеба да миску похлебки за пару рук и сапоги с дырою?»
«Ну, – тянет этот рыжий, – пара рук, конечно, имеется, но есть у меня для вашего капитана одна штука…»
«Выкуп?» – Плешивый Курт ему.
А тот: «Ага, выкуп. Да такой, какого и на двадцать человек хватит, не то что на двух».
Наши ржут: что, мол, золотой имперский обоз? Или мощи святого Бонифация? Так с мощами – что делать? Разве суп сварить, да жидковат получится, на полста глоток-то.
«А вы, – рыжий им, – лучше сведите меня с капитаном. Не пожалеете точно».
Подумал я… «Ладно, – говорю. – Только ножи с палашами снимите». Махнул рукой: Колбаса, мол, прими.
Они и не спорили. Сняли железо, отдали. Рыжий и нож засапожный вынул: смотрите, дескать, честен я.
А как пришли к капитану…
Рыжий этот, Бернард Грапп, сразу Мягкого Химмеля признал: «Я, – говорит, – у Крошки Ульфанга ходил в отряде, с тобой мы, капитан, при деле у Ярмарочного брода стояли плечом к плечу. Ты тогда еще Кривого Гибора потерял от эльзасской пули».
Капитан же и признал его вроде, но брови хмурит: «Зачем, – говорит, – пожаловали? Или Крошка Ульфанг уже солдат своих не бережет, к чужим отсылает?»
Грапп бороду почесал… «В земле, – говорит, – Крошка. Связался с «башмаками» да попал под богемскую пехоту. Там и легли все. А кто не лег, тот аж подметки надорвал, улепетывая». А капитан: «Упокой, Господь, душу раба Твоего, Крошки Ульфанга, и головорезов его, кто с ним лег». Фольц шапку стянул, стоит, в ладонях мнет.
«Однако ж, – продолжает капитан, – что нам проку от вас, кроме пары клинков да четырех рук – добра по нынешнему времени дешевого? Мои треплются, ты выкуп им предложил?»
Рыжий кивает: предложил.
И рассказывает… За Мухожорками, мол, верстах в двух, где дорога петлю делает, – болотце. Ежели пути не знать, в аккурат в него и вскочишь.
«И кто ж, – капитан ему, – туда нынче вскочил?»
«Не кто, – Грапп в ответ, – а что: тетка-бомбарда, да не просто так, а с лафетом да огневым припасом».
А надо сказать, мы месяц как нашу Похотливую Матильду потеряли: баронские кнехты отбили, когда мы с ними сговориться не сумели – едва сами тогда ноги унесли. А вольные братья без пушки – вовсе не то, что вольные братья с огневым боем. С бомбардой куда скорее и контракт получишь, и от опасных людей отобьешься. Оттого капитан и сказал: «Ладно, коли вправду к бомбарде выведете, приму в ватагу».
Фольц повеселел, а Грапп говорит: «По рукам!»
Повел наших. Те рассказывали после: две телеги по ступицы в грязи, лошади павшие – кто-то уж больно их погонял. Все бока, мол, исхлестаны.
Так и вышло, что к вечеру мы уже с теткой-бомбардой были: ладненькая, в кости широкая, сидит на лафете этакой раскорякой, гаркнет – мало не покажется.
Такое дело и отпраздновать не грех. Именины устроить, принять бабенку с крепким задом да ядреной дыркой в ватагу, как того обычай требует. Капитан в ладоши хлопнул, капеллана позвал…
Отец Экхард у нас старенький был, сморщенный, голова плешивая, нога кривая, но как услыхал, зачем капитану понадобился, скоренько дохромал.
«Что, нечестивцы? – задребезжал козлиным голоском. – Снова девку залапали? Вам бы только за юбками гоняться! Погодите, вот развернется бабенка да как врежет по роже – юшкой умоетесь…»
Наши смеются: давай, мол, добрый пастырь, нарекай скорее деваху, а там уж и под венец можно!
Вывели Носатую Марту-маркитантку крестной матерью, Бернарда Граппа – крестным отцом, раз такое дело. Мягкого Химмеля – отцом посаженным. Поставили перед капелланом ведерную чашу, что у Трутгебы для таких случаев была припасена, налили шнапса до краев.
Отец Экхарт у рыжего спрашивает: «Как наречем?»
Тот замялся, а потом: «Гаусбертой» – говорит.
Капеллан кивнул, шнапсом бомбарду взбрызнул крест-накрест: «Нарекаю тебя, – говорит, – Гаусбертой-Дыркой. Служи вольному братству, помни, с чьих рук ешь, да не изменяй». Залили полковшика в дуло, остальное по кругу пустили. Капитан, правда, сразу сказал: не упиваться, чтоб на ногах остались. Ну, это-то дело понятное: на франкфуртском тракте лучше с саблей под головой, чем с головой на сабле.
Заодно взяли Граппа с Фольцем на довольствие. Фольца – к нам, в пехоту, а Грапп сказался знатоком пушечного боя, оттого его к Лотарю-Огольцу приставили помощником.
Выпили мы, сплясали, снова выпили. Кто свининой закусил, кто курятиной. Разбрелись по домам.
А чуть свет – Якуб Бурш меня толкает. «Хлотарь, – говорит, – плохо дело. Малышке Берте снова видение было, подымай людей».
Ну, я что? Сказано – сделано: оглоеды наши ворчат, но приказы слушают. Вышли на околицу – я с парнями да роты Карла Хинка горлорезы. Стали в две линии. Сзади на пригорок Гаусберту-Дырку выкатывают. Э, думаю, плохо дело – тетку-бомбарду запросто так дергать туда-сюда никто не станет.
Тут и Якуб к нам: кафтан нараспашку, шляпа с пером. Я ему: «Что стряслось? Ждем кого?»
«Ждем, – отвечает. – Берта нагадала, что придут с полуночной стороны по наши головы, вот мы и…»
Вдруг: шум, бой барабанный. Братки-ватажники подобрались: кого, дескать, несет? А от деревьев, где мы укрылись, до самого леса вдали – ровное поле и дорога. И выползает на дорогу сотни две оружного люда. Чьи – не понять, но металл блестит, знамена полощутся по ветру…
Присмотрелся я. Э, думаю, да это ж «красные братья»! Час, значит, от часу не легче.
В ту пору по дорогам княжества много кого носило – как сдернуло ветром, так и волокло. И ладно б просто катило людишек с места на место, так ведь ветер тот – он и в головы надул изрядно. О Блаженном Коле я уже вспоминал, а сколько было их тогда, босоногих проповедников, кто грезил и Царствием Небесным, и безднами адовыми. Богемские «нищедухи», Шторх-Стручок, «козлиное войско»… Но были среди них и те, кто остальных лютостью превосходил и от кого вольному братству пощады ждать не приходилось. Вот «красные братья» – как раз из таких. Искали ведьм да колдунов, но и кнехтам наемным спуску не давали: солдат, мол, черту первая родня.