Мария Галина – Время жестоких снов (страница 29)
Гордость дает столько сил. Распрямляет тело, распрямляет мысли.
«Улан» опустился низко, прямо надо мной, отрезал половину мира. Я почувствовал запах топлива, горячей стали и бездн. Невольно опустил голову. Изнутри выскочил мужчина в черном мундире. Когда он шел по крыше в мою сторону, струполом отлетел на несколько метров и медленно развернулся к нам носом. Темная фигура, еле различимая за одним из бронестекол, подняла руку в прощальном жесте. Мы помахали ей в ответ. «Улан» механически фыркнул, будто от усталости, а после канул в ночь, к части.
– Это была строгиня? – спросил я отца.
Тот кивнул, вглядываясь вслед машине, слегка рассеянный, будто некая его часть улетала вместе со струполомом.
Наконец он повернулся в мою сторону и улыбнулся. И мне не понравилась эта улыбка, искренняя и одновременно хмурая. Так кривились мне люди в чужих, подброшенных войной воспоминаниях о похоронах.
– Как оно? – спросил он, кладя мне руку на плечо. Была она тяжелой и принесла далекий плач младенцев. Один из самых жестоких отзвуков чудеси.
– Окей, – соврал я. А он смотрел на меня, словно пытался припомнить. Или выучивал меня заново.
– Все в порядке? – спросил я.
– Наверняка.
Он тоже не умел врать. Его глаза, красные от усталости, глубоко сидящие в синих морщинах, – не умели.
Мы услышали сирены, высокие звуки сложились в короткое сообщение. Где-то на окраинах города плеснуло скривицей. Как бы не было жертв.
– Наверняка, – повторил отец.
Его рука становилась все тяжелее. Я обнял его за пояс. Он благоухал моим детством. Счастьем.
Мы медленно двинулись к спуску на лестничную клетку.
– Мама уже спит.
– Это ничего.
Пойдем домой, папа.
Она снилась мне, в который раз. Мы были одни, а она шла ко мне. Опять это чувство: знаю ее по миру до войны, уже встречал когда-то, до того, как она стала той, кем есть – единственной выжившей из первых переводчиков. Единственной, кто в одиночку вернулся из Пограничья. Опять это изматывающее чувство, что я знал ее до того, как она показала миру, как сражаться, до того, как сделалась нашим лучшим оружием. Живой легендой.
Снилось мне, что она подошла близко. И сделала еще шаг. И тогда знакомая фигура распалась на отдельные детали. Сверкающая чернота кожи мундира. Отблески на металлических пряжках ремней на груди. Бледная, натянутая кожа лица. Губы. Изгиб бровей, решительный, острый. Волосы, упрятанные под фуражку. Губы. Приметная повязка на глазу, которого нет. Длинные ресницы того, который есть. Губы. Кости скул: острее, чем брови.
Губы.
Разбудили меня звуки из-за стены, настолько громкие, что пробились сквозь заглушку. Секс родителей успешно прогнал эрекцию и сон. Первые два рассветных часа были душными и неудобными, я потел в пододеяльнике, мечась в нем, как куколка в липком коконе. Это самый безопасный способ провести ночь при нынешней конфигурации приливов скривицы на Пограничье, стыкующемся с моей комнатой. Спать под одеялом было бы рискованно, грозило бы течью. Поэтому я сплю
Знаю, как все это звучит. Эта война искривляет. Ждет, пока ты окажешься один, слабый, измученный и неуверенный. И тогда протягивает к тебе лапу. Хватает за загривок стальной хваткой и, смеясь, гнет к земле. А ты сползаешь все ниже. Несмотря на то, что стараешься, что сражаешься, чтобы остаться собой, с неподдельными воспоминаниями и настоящими лицами вокруг.
Я сражался и съезжал все ниже. Все мы сражались.
Наконец в половине седьмого я выбрался из кровати. Утренние ритуалы: сменить диск с заглушкой, включить лэптоп и залогиниться в службах по обе стороны сети (но так, чтобы не прочесть пока ни единого сообщения, еще не пора), просмотреть сообщения из штаба, информирующие о положении Пограничья, пятьдесят отжиманий, потом душ.
Я пробормотал приветствие занятой на кухне матери и вошел в ванную. Отец брился возле умывальника.
– Что так рано? – спросил он, не отрывая взгляда от отражения в зеркале.
– Выспался, – пожал я плечами и потянулся за зубной щеткой.
– Я тоже, – усмехнулся он сам себе.
Мы немного помолчали. Я украдкой присматривался к отцу.
Он очень изменился со времен моего детства. Недавно меня шокировал снимок, на который я наткнулся в старых комиксах. Первое причастие: мордастенький пацан в «Альбе» не по росту (я получил ее после Мариушика, который в моем возрасте был повыше) и белых кроссовках-софиксах, а позади – полноватый седеющий сорокалетний мужчина в широких отутюженных штанах и кошмарной цветастой рубахе с короткими рукавами и узором из огромных маков. Я вообще не помнил его таким: мягким, вежливым человеком с приятным лицом и телом накаченного младенца. Чувака, чьи основные обязанности до войны ограничивались организацией культурно-просветительной программы для солдат части.
Возле меня же стоял наголо стриженный статный мужчина. Весь в татуировках, которые оживали, когда двигались сильные мышцы под ними. Высокий, как будто со времен того снимка он продолжал расти вместе со мной. Изрезанное шрамами лицо капитана Анджея Озимчука никто не назвал бы вежливым.
– Я нашел его следы в нескольких сгустках, – сообщил он наконец.
Я замер. Ждал, что скажет дальше
– Редкий сложный узор, – закончил он. – Но слабый, неприметный. Осциллировал в сгустках, текущих к неньютоновским каналам. Похоже, что Мариуш пытается вернуться через семантический порядок.
Мариуш. Мой старший брат. Столько лет заключенный в больную ткань Пограничья, терзаемый чудесью. Он немо выл искусными мозаиками, которые я складывал в цельную картинку из текстов и образов, разбросанных якобы без всякой системы по светлой стороне сети. Столько лет невообразимых мук.
– Позже я пришлю тебе координаты, – сказал отец. – Поищешь новые следы.
– Может, удастся еще одно сообщение сложить. – Я не сумел скрыть возбуждение.
– Хорошо бы. Нам нужно спешить, чудесь собирается с силами. Намечается что-то крупное.
Сердце мое застучало еще сильнее.
– Близится время наступления, – сказал я.
Он только кивнул. Наступление. Слово это возвращалось все чаще, как симптомы смертельной болезни. Мы зря обманывали себя тем, что ситуация стабильна и наблюдаемые в бездне перемещения врага – только ложная тревога, но вместе с тем этого же мы и боялись больше всего. Наступления чудеси, окончательного вторжения.
Не знаю, что еще можно было сказать. Впрочем, он тоже не знал.
– Я делаю яичницу! – долетел до нас голос с кухни.
– Так точно! – откликнулся отец, а я встал под душ.
Я был так взволнован! Новые следы Мариуша означали новые координаты мест, в которых нужно искать очередные фрагменты сообщений от него. Пленника и жертвы. И нашего лучшего шпиона.
Когда я вышел из кабинки, отца в ванной уже не было.
Я оделся и зашел на кухню. Мама мыла посуду, на столе ждал завтрак. Одна порция. Тарелка яичницы и обязательные шесть котлет.
(Хорошо, если я съедал две. В последние месяцы все больше еды оказывалось инфицированной. Маме приходилось увеличивать порцию, поскольку львиная доля того, что она готовила, отправлялась в мусорное ведро. Я чувствовал, что ей это не нравится, но пока она молчала.)
Одна порция.
– Мама.
Она повернулась в мою сторону.
– Ну, ешь же.
Стукнули входные двери.
– Папа…
Он ушел. Мама же выглядела пойманной врасплох. И опять мне пришла на ум мысль, столь же неприятная, как свербеж под гипсом: вот уже какое-то время они совсем не разговаривали друг с другом. Не при мне.
– Ты иногда так на него похож, – сказала она и отвернулась к мойке.
Мне показалось, она пытается что-то объяснить. Я прикоснулся ладонью ко влажному лбу, в кухне было жарко.
Некоторые воспоминания остаются, словно нежелательные фотографии, которые мы прячем в конвертах на дне ящика или в глубоко запрятанных папках жесткого диска. Неприятные и мучающие нас, они не желают выцветать – остаются выразительными и явственными, высокое разрешение позволяет их многократно увеличивать.
Как в то субботнее утро. Наплыв на остывающую яичницу. Наплыв на широкую спину матери, белые маргаритки рассыпаны по гранатовому полиэстровому лугу халата, помнящего еще наши завтраки перед тем, как нужно было бежать в младшую школу. Наплыв на сверкающий в утреннем свете патрулировщик за окном (кажется, модели «Люблин»), который висит над зеленью Саксонского парка и сканирует его подвижными щупальцами.
Долгие мгновения молчания давили на желудок, будто испорченная еда. Радио не помогало – станция со светлой стороны: идиотские песенки, фальшивый оптимизм информационных сервисов, совершающий на семантическом фронте маневр, обозначенный как «исчезновение войны». Большая эшелонированная иллюзия, тем больше отвратительная в своей необходимости.
Завтрак рос у меня во рту. Мама все еще стояла у мойки. На самом деле я, кажется, понимал, отчего она молчит и стоит спиной, в беззвучном, нарастающем напряжении.
– Ты слышала о Мариуше? – спросил я. – Может, удастся его…