Мария Галина – Время жестоких снов (страница 26)
– Устал я, – сказал Дед Мороз густым дедморозовским басом, словно бы на детском утреннике, – умаялся. Шел-шел, вот, пришел, мешок тяжелый, ух, до чего умаялся, зеленые… Ты, Гунька, что стал как столб? Пустишь меня или нет?
Сергей Степанович машинально отступил назад, таким образом, что Дед Мороз с его мешком опять же как-то сами собой оказались в прихожей. Гунькой, сокращенно от Сергуньки, называла его бабка, которой давно уже не было на свете, а больше никто. В школе звали Серым, в институте Серегой, а жена звала его сначала «заинька», а потом просто «слушай, ты…».
– Позвольте, – сказал Сергей Степанович, незаметно для себя переходя на «вы», – кто вы такой?
– Мороз я, сам что ли не видишь, – сказал Дед Мороз устало, – подарки принес. А ты думал, кто? Бэтмен?
– Почему Бэтмен, – растерянно переспросил Сергей Степанович, – какой еще Бэтмен?
– Ну, такой, – Дед Мороз махнул широкими рукавами, встал на цыпочки, насколько это позволяли валенки, – уууу… Тоже ночная тварь. Но я не он. Не он.
«Маньяк, – подумал Сергей Степанович, – псих. Вон, глаза психа, и руками хлопает. Переоделся в Мороза, а что, кто его опознает, в костюме-то?»
Он читал детективы и знал, что запомнить яркий костюм легче, чем человека. Нет лучшей маскировки, чем вырядиться кем-то, стать функцией, утратив личность и особенность. Скажем, ходит-ходит человек в костюме Чебурашки у метро, раздает всякие рекламные проспекты, а потом выясняется, что он самый что ни на есть серийный убийца. Но какой интерес маньяку конкретно в Сергее Степановиче? И откуда маньяк знает его детское прозвище?
– Шел я издалека, – тем временем говорил Дед Мороз, стаскивая шубу и путаясь в ее боярских рукавах, – подмерз изрядно. Ух, как подмерз…
Шубу Дед Мороз кинул на галошницу, мешок же подхватил и деловито двинулся на кухню. Встревоженный Сергей Степанович засеменил за ним следом, мимоходом обратив внимание, что под шубой у Дед Мороза оказалась примерно такая же шуба, только потоньше и полегче. Словно бы Дед Мороз был луковицей, послойно одетой в несколько шкурок.
Дед Мороз тем временем деловито хлопотал у стола, извлекая из мешка виски, неплохое, но, как опять же мимоходом отметил Сергей Степанович,
«Все-таки розыгрыш, – подумал Сергей Степанович, хватая воздух ртом, – но чей, чей?»
– Да ты садись, Гунька, не стой столбом, – Дед Мороз ловко подпихнул под Сергея Степановича табурет, – вот, выпей, все ж таки Новый Год, а не кот насрал.
– Дед Мороз, а выражаетесь, – укорил Сергей Степанович, – что детишки подумают?
– Какие еще детишки? Ты, Гунька, вроде вырос! Ладно, поехали.
Дед Мороз сидел на кухонном табурете по-хозяйски, широко расставив колени, обтянутые красным… кафтаном? – гадал Сергей Степанович, а когда Дед Мороз открыл рот, чтобы влить туда золотистое маслянистое виски, то Сергей Степанович отметил, что борода у Дед Мороза либо очень хорошего качества, либо настоящая, что уж и вовсе ни в какие ворота не лезло, потому что таких сугубо кинематографических бород у наших людей не бывает.
– Ты закусывай, закусывай, – заботливо сказал Дед Мороз.
Сергей Степанович покорно взял ломоть багета и положил на него сверху ломтик осетрины.
– Лимон еще положи, – посоветовал Дед Мороз.
Сергей Степанович положил сверху на желтоватую осетрину тоненький, словно бумажный, просвечивающий ломтик лимона. Почему он никогда сам не устраивал себе такие вот праздники? Стеснялся? Деньги копил? А на что их копить?
– И правда, на что? – повторил Дед Мороз печально.
«Я же вроде ничего не говорил… Или говорил?»
Прицел, под которым человеческий мозг обычно рассматривает реальность, у Сергея Степановича несколько сбился.
– К окну подойди, – сказал Дед Мороз и намазал хлеб сначала маслом, а потом красной икрой. Подумал и положил сверху ломтик лимона.
– Зачем?
«Я подойду к окну, а он меня в спину».
– Чего трясешься? Не трону тебя, дурень.
Сергей Степанович осторожно обошел большого красного Дед Мороза и притиснулся к узкому подоконнику. За окном блестящим холодным бинтом разматывалась дальняя трасса, одинокий фонарь бросал на снег желто-розовый сливочный конус света, а там, дальше снег искрился и переливался в свете холодной луны, пока подступившие черные деревья лесопарковой зоны не выгрызали в нем тени, сначала полосатые, чуть размытые, синеватые, а потом сплошные, непроницаемые…
На границе света и тени колебались алые, золотые, зеленые, серебряные отблески, все время смазанные, словно бы немножко не в фокусе, странным образом проявляясь и становясь четче, если смотреть на них украдкой, боковым зрением; тогда они складывались в рисунок саней, с высокой спинкой, украшенной сверкающими узорами, и неподвижные приземистые белые силуэты вдруг сами собой выдвигались из снежной массы, то ли волки, то ли огромные собаки…
– Это что? – шепотом спросил Сергей Степанович.
– Это… Ну, что ты, Гунька, как маленький. Я ж Дед Мороз. На чем мне, по-твоему, рассекать? На «мерсе»? Нет уж, я по старинке, как испокон веку заведено.
– Слушайте, – тоскливо сказал Сергей Степанович, – ступайте отсюда, а? Ну что вам от меня надо?
– Так ведь я к тебе и ехал! – Дед Мороз, который тоже привстал, разглядывая сквозь пластиковое окно свое нестандартное транспортное средство, хлопнул себя по бокам руками и дробно, по-бабьи рассмеялся. – Какое такое «ступайте»! Дорога-то, между нами, нелегкая… Я несся и несся сквозь бесконечный мрак, сперва на белых оленях, потом на белых волках. Мимо пустых селений, мимо замерзших рек. Когда олени устали, волкам я скормил оленей, когда все волки подохли, скакал на мертвых волках…
– Вы детям это тоже рассказываете? – брезгливо спросил Сергей Степанович.
Белые огромные силуэты, словно бы расслышав сказанное, синхронно повернули головы. На миг они стали видны отчетливо, словно бы вдруг приблизившись к окну, так что Сергей Степанович смог различить слипшуюся мерзлыми иглами шерсть и слепые лунные глаза.
– Где ты тут видишь детей? Нешто я зверь, чтобы детей пугать? Я им про Снегурочку, про зайчика. Но ты ж вроде вырос, Гунька. Зачем тебе про зайчика? Мимо пустых деревень ехал я, где последние старики сидят за столами в холодных избах, твердые, точно бревна, а когда луна валится за край земли, поднимаются и идут в гости к соседу за десять верст, пока не собираются за одним столом, все вместе, потому что в безлунные ночи между Рождеством и Крещеньем есть у мертвых свои праздники и свое утешение. Из темных областей земли ехал я к тебе, Гунька.
«Псих, – подумал Сергей Степанович. – Псих-гипнотизер». Он как-то наткнулся в телевизоре на передачу про битву экстрасенсов и теперь имел кое-какое представление о мощи человеческого разума, которую некоторые несознательные личности обращают во зло.
– Послушайте, почему – ко мне? Причем тут вообще я?
– Должок у меня.
Дед Мороз вернулся к табуретке, которая, к ужасу Сергея Степановича, за то время, что Дед Мороз стоял с ним у окна, успела обрасти колючим игольчатым инеем, и уселся, с хрустом обламывая ледяные иглы.
– Испортил я тебе жизнь, Гунька. Всю жизнь испохабил. Ну, так… понятное дело. Я ж Дед Мороз, я вроде как в своем праве, однако ж извиниться хотел. Вот и приехал.
– Что значит испортил? В каком смысле испортил? – пробормотал Сергей Степанович побелевшими губами. Иней нарастал на стекле с краев к центру, затягивая дыру в темноту, где странные существа неподвижно стояли на снегу, задрав головы и глядя в холодное багровое небо, на отсветы городских огней.
– А ты по сторонам погляди-ка, Гунька, – сказал Дед Мороз ласково, – так ли живешь, как хотел? Вот, в этой вот берлоге? На службе этой гребаной? В говне ты прожил, Гунька, в тоске и серой скуке…
– Ну, так… – Сергей Степанович увидел внутренним взором свою холостяцкую однушку с унылыми обоями, еле втиснувшейся румынской стенкой и продавленным диваном, фикус в конторе, помятые лица сослуживцев, востренький носик Лильки, лысину Мендельсона – и вздохнул.
– А в детстве мечтал пиратом быть, – ласково сказал Дед Мороз. – Стоять на носу корабля под черным флагом, эдак, расставив ботфорты, подзорную трубу складывать-раскладывать в загорелых ловких руках, держаться за ванты, стряхивать пену с розоватых брабантских манжет… Море до горизонта сверкает, летучие рыбы на палубу шлепаются, эдак, по дуге, словно бы птички-бабочки… Так и отвечал, мол, пиратом, когда спрашивали – кем стать хочешь?
– Мало ли кем в шесть лет я быть хотел? – сквозь зубы сказал Сергей Степанович, чувствуя, как лицо заливает краска. – Кончились пираты. Какие сейчас пираты на хрен?
– Пираты как раз есть, – Дед Мороз вздохнул и упер ладони в широко расставленные под красным кафтаном колени, – сенегальские, например. Мировое правительство не продохнет от этих пиратов. Просто где оно, Гунька, море? Рыбки летучие где?
Сергей Степанович помимо воли представил себе сверкающее, переливающееся море, встающий на горизонте дальний остров и почувствовал, как что-то царапает в горле.