Мария Галина – Темная сторона города (страница 46)
Адам обрадовался чрезвычайно – Леша поверил ему и, не ломая голову над мистикой, пытается взять след Кожедубова-Кожемякина.
И тут же Адам обратил внимание, что Нина Михайловна охотно отвечает на вопросы и, кажется, говорит чистую правду, а вот приятельница ее, Ирена Освальдовна, не слишком расположена к откровенности. То есть подтверждает все, сказанное Ниной Михайловной, и не более того.
Видимо, чутье, свойственное обычному коту, у кота троянского переродилось в какое-то иное, более возвышенное, и Адам это чувствовал и даже страдал: сам он в земном существовании не обратил бы внимания на эту особенность старушечьего дуэта, а в призрачном – еще как обратил, но ведь нужно предупредить Лешу!
Но перед агентом встала самая настоящая дилемма: или догонять Лешу, пытаясь как-то с ним поладить, или искать корм для кота.
Выбор был мучительным – в Адаме проснулся тот неудержимый сыскарь, который преследовал похитителей в 1898 году и допреследовался…
Но, войдя в кошачье тело, Адам принял на себя заботу о всех потребностях этого тела.
Любопытно, что в земной жизни он кошкам хоть и симпатизировал, но считал их дамской забавой и отрадой толстых кухарок. Поэтому он смутно представлял себе, чем кормить своего кота, если не удастся раздобыть сухой корм. Помнил, что вроде эти звери уважают сметану и должны ловить мышей. Но где их взять, мышей? И тем более – где взять сметану?
Пришлось идти на поклон к сердобольным старушкам, тереться об ноги и громко мурчать – где у кота включается этот самый мурчатель, Адам догадался не сразу. И провожать взглядом уходившего Лешу.
Но, как выяснилось, Адам поступил правильно.
– Полиция, полиция… – проворчала Ирена Освальдовна. – И ничего они никогда не найдут…
– Кисонька, кисонька, – ответила на это Нина Михайловна. – Проголодалась, бедненькая…
– Полиция, полиция…
– Кисонька, кисонька…
– Он думал, я ему про Эвку так прямо и выложу. Нашел дуру.
– Чем же тебя покормить-то?
– Я скажу – а потом Эвкин хахаль меня с лестницы сбросит? Думаешь, почему на той неделе в четыре утра «Скорая» приезжала? Это он, Эвкин хахаль…
Адам подивился тому, что гадкое словечко все еще в обороте.
– Ах ты, моя хорошая, – бормотала Нина Михайловна.
– Вот тогда почему никто по дворам не ходил, соседей не допрашивал? А ведь покойника из подъезда вынесли. Все знают – и молчат! А это – Эвкин хахаль!
– Если бы покойника – точно ходили бы и спрашивали, – наконец ответила по существу Нина Михайловна. – Что ты, в самом деле, Иренка, наводишь тень на плетень? Мало ли с кем Эва живет? Ей, слава те господи, уже тридцатник.
– А я тебе говорю – покойник, и в полиции у него все схвачено. И замяли дело.
Адам понял – не у покойника, а у хахаля.
– Так что же там, по-твоему, было?
– А то, что он к ней приехал ночью, а за ним следом – тот, покойник, и они подрались на лестнице. Думаешь, чего Эвка тогда дома сидела, мусор не выносила даже? А она их разнимала, и ей тоже досталось. Я видела – фонарь под глазом вот такущий.
– Где ж ты видела?
– Она за почтой спускалась. Так ты подумай – если бы я сказала, что парень из салона Эвкин хахаль, то что бы вышло? Он бы уж до меня добрался…
– Ты посиди с киской, я схожу, котлету вынесу. У нас вчерашние котлеты остались, Артемка расковырял, а есть не стал. Вот – хоть кисоньку побалую… Хорошая кисонька, хорошая девочка…
И тут только Адам ужаснулся.
Собственно, в кота он внедрился или в кошку, значения не имело: главное, контакт с животным налажен. Обнаружив зверя, умеющего летать, он так обрадовался, что заглянуть под хвост и в голову не пришло.
Но Адам с той давней жизни привык считать себя мужчиной, да еще видным мужчиной, любимцем дам, от хорошеньких горничных до сумасбродных актерок. Хотя прошло столько лет, самоощущение крепкого и гордого своей статью мужчины, выходит, осталось. И что же, он теперь – кошка?
Был только один способ немедленно узнать истину.
Адам, руководя кошачьим телом, делал примерно то же, что делает головой и конечностями человек. Он переставлял лапы при ходьбе, он трогал кнопки компьютерной клавиатуры; полет – это было тоже что-то понятное, хранившееся в памяти с тех времен, когда маленький Адам летал во сне, и теперь оттуда добытое. Но сесть так, как садятся кошки, выставив одну заднюю лапу вверх, и скрючиться, доставая языком до всех анатомических подробностей, – это казалось Адаму невозможным акробатическим трюком.
Добрая Нина Михайловна поспешила за котлетой. Адам сел, с любопытством глядя на Ирену Освальдовну. Старушенция была норовистая и притом пугливая – потому-то Леша ушел без полезных сведений. Но как же вызнать поболее про эту Эвку и ее любовника, служившего в беглом салоне? И понять бы, когда именно случилась драка? Не связана ли она с покражей сейфа из особняка?
Котлета оказалась невкусной, и Адаму пришлось побороться с кошачьим отвращением к такой пище.
Потом соседки разошлись по домам. Адам прикинул – Эвка жила, пожалуй, в том же подъезде, что и Ирена Освальдовна. И, пренебрегши умильными «кис-кисами» Нины Михайловны, поспешил за вредной старухой. Та его в дверь не пустила, но у Адама хвалило ума вскарабкаться на молодой клен, с веток которого были видны все лестничные клетки в подъезде. Он определил, что живет Ирена Освальдовна на четвертом этаже, и подумал, что Эвкина квартира, скорее всего, ниже – старуха могла, не слишком рискуя, высунуться на шум драки и посмотреть сверху, но побоялась бы открывать дверь, живи она ниже Эвки.
Подумав, он решил вернуться в особняк и как следует допросить Столешникова: требовалось точное описание Кожедубова-Кожемякина и прочих сотрудников салона – не в одиночку же он устанавливал этот сейф. И тогда уже, набив голову подробностями, вернуться и выследить Евкиного хахаля.
Кто-то же должен помочь Леше Воронину!
В особняк Адам возвращался неторопливо, дворами, заново знакомясь с городскими закоулками. Кроме того, совершил он преступное деяние – стянул из пакета у мужчины, шедшего домой с покупками и зацепившегося языком за приятеля, упаковку сосисок. Это было рискованное предприятие – Адам зацепил провиант когтями и взлетел на крышу троллейбусной остановки. Ожидавший транспорта народ дружно высматривал его, глядя в другую сторону.
Адам хотел было оставить сосиски на крыше до ночи, но заметил ворон. Делать им такой подарок он не хотел.
Вороны полагали, что уж втроем-то они отгонят кота от сосисок. Обычного бы отогнали – но им попался троянский и летающий.
Адам отошел от упаковки и дождался, чтобы все три пернатые злодейки на нее спикировали. Но унести добычу он им не позволил. Поднявшись в воздух, он напал на птиц сверху – чего они, понятно, не ждали.
Бой был коротким – и Адам сам не понимал, как у него хватило духу прокусить вороне затылок. В кошачьем рту было гадко. Две другие сообразили, что кот им попался непростой, взлетели на березу, где у них, видать, было гнездо, и оттуда смотрели на мертвое воронье тело.
Он огляделся. До особняка было уже недалеко, а если лететь сквозь древесные кроны, то, пожалуй, никто и не заметит. Взяв в зубы добычу, Адам взмыл вверх. Подныривать под ветки было нелегко, листья хлестали по глазам, но он справился. Самое, на его взгляд, опасное было – пересечь улицу перед особняком и не запутаться в проводах. И это удалось.
Уронив надоевшую упаковку во двор, Адам спустился туда же и покинул кошачью плоть. Когда белесые иголочки втянулись, он первым делом посмотрел зверю под хвост – и вздохнул с немалым облегчением. Все котовье хозяйство было на месте. Оставив кота наедине с сосисками, Адам сквозь стены помчался искать Столешникова.
Тот, по своему обыкновению, тосковал, забившись в угол, а брат Альбрехт его утешал.
– Ну вот помысли, неразумное чадо, что ты потерял? Жил ты уныло, был у богатого господина на посылках, одно подай, за другим сбегай, дом покарауль. У тебя и вместилища-то своего не было!
– Кого?
– Сосуда скверны и вместилища всех грехов. Сиречь бабы. Ну вот, а теперь тебя никто не гоняет, о деньгах думать не приходится, о бабе – тоже. Наслаждайся и пиво пей, зубастые бесы бы тебя драли!
– Брат Альбрехт, здравствуй, – сказал Адам.
– Как же прикажешь мне здравствовать, коли со мной уже ничего поделаться не может? Этого бренной плоти нужно желать, а не нам, – резонно отвечал монах. – Пивка?
– Хорошо бы. Но сперва – дело. Мне нужно вот этого голубчика допросить – как устанавливали сейф. Эти жулики свое заведение закрыли и куда-то сбежали, но я на след напал. Столешников, соберитесь с силами и отвечайте!
– Что еще? – спросил горестный Столешников.
– Этот ваш Кожедубов-Кожемякин, который вместе с грабителями пришел за сейфом, ведь не один его ставил. Я посмотрел – в одиночку так стену не расковыряешь. У него непременно помощник был.
– Ну, был помощник…
– Оставь его, чадо. Ну, нравится ему скорбеть, – заметил брат Альбрехт. – А теперь такой славный повод.
– Пусть ответит на вопросы – а потом хоть весь изрыдается.
– Удивляешь ты меня, чадо… Смирения в тебе нет, вот что!
– Нет, – согласился Адам. – Я делом занят, тут не до смирения. Погоди-ка, святой отче… А ты хоть раз в жизни делом занимался?
– Кто – я?! – монах даже шарахнулся от Адама.
– Все понятно. Ну, господин Столешников, как вышло, что сейф заказали именно в этом заведении? И кто его в стенку вмуровывал? Сам Кожедубов-Кожемякин?