Мария Галина – Не оглядываясь (страница 33)

– Ужин на стол, и все сделаю, – говорю, – а ночевать на сеновал пустишь, и то хорошо. Мы деревенские, нам не привыкать!

Она поглядела на меня, вздохнула, так что блузка на груди натянулась;

– Иди уж, ешь, – говорит, – блаженный!

Я присел за столик к господам в темных плащах, и она ставит передо мной миску с тушеными бараньими потрохами.

– Бог в помощь, – говорю, – люди добрые.

– И тебе, странничек, – отвечает один, видимо самый старший, – издалека ли пришел?

– С дальних мельниц, – отвечаю, – мы с Салли. Вот шли целый день по белой дороге, глядишь, и к вам дошли.

– И по какой надобности странствуешь?

– Долю свою ищу.

– Богатства, славы, денег, удачи?

– Всего понемножку. Я средний сын, мне много не надо…

– Похвальная умеренность, – отвечает. – Не выпьешь ли с нами пива за компанию?

– Если за компанию, охотно, – говорю, – только погляжу, как там Салли, и вернусь.

Салли моя стояла у кормушки, сено жевала – и ее пожалела добрая хозяйка.

– А вот скажи, – спрашивает старший, когда я вернулся, – чего это ты со своим ослом так носишься? Не иначе он у тебя заколдованный. Слышал я про такие случаи – с виду вроде осел, а на деле принцесса зачарованная, или там юный принц, или старый волшебник…

– Насколько я Салли знаю, – говорю, – а я присутствовал при ее появлении на свет, она самый что ни на есть ослик. А уж симпатичная была, когда маленькая, сил нет, ну прямо как игрушка. А вообще-то ее папаша мой покойный мне завещал, а значит, надо беречь – это все, что мне от дома родного осталось.

– Как я понял, ты средний сын, – замечает он, – интересно, а старшему твой папа что завещал?

– Мельницу.

Он усмехается.

– Не подумай о моем почтенном родителе дурного. Младшему он и вовсе кота паршивого оставил. Папаша знал, кому что завещать. Жак человек солидный, он за мельницей присмотрит так, что лучше не надо. А Жан пустобрех, ветер у него в голове. И кот его пустобрех, ежли Жан не врет.

– Говорящий, значит, кот?

– Говорящий, сударь.

– Ну и дурень же ты, я погляжу! Впрочем, ты мне нравишься. Выпей со мной, сделай милость.

– Мне с утра воды хозяйке надо натаскать, – говорю, – и я подозреваю, что еще и дров наколоть, и огонь развести… В общем, сделать все, что делают честные люди, когда у них денег нет в уплату за кров и пищу. Потому пива я с тобой выпью по кружечке, да и спать пойду. Устали мы с Салли, хлопотный денек выдался.

– Опять же, похвальная умеренность, – говорит старший, – сразу видно, ты и впрямь самый что ни на есть средний сын. А вот ежели бы у тебя были деньги, что бы ты сделал?

– Не знаю, – говорю, – приоделся бы, купил Салли новую уздечку, попону купил бы.

– Мелко плаваешь, средний. Я про деньги говорю, а не про мелочь эдакую!

– Домик бы купил с садиком. Лужок для Салли, маленький. Посватался бы к хорошей девушке. Свадьбу справил. Чего еще?

– А больше?

– А зачем мне больше? Я что, маркиз? – отвечаю.

– Эх, – говорит, – средний, ничем тебя не проймешь! Ладно, бывай здоров!

– И тебе того же, добрый человек!

Он, значит, бросает на стол монету, служаночку проходящую по попке потрепал и встает. И остальные за ним.

– Кто это, милая девушка? – спрашиваю я служанку.

– Один добрый господин, – отвечает та, – он к нам частенько заглядывает. А уж какой щедрый! И другие господа, его друзья, щедрые тоже.

– И где живет добрый господин этот?

– Сдается мне, – говорит служанка, – что он нигде не живет, потому как господин вольный.

Ох, вовремя ушел господин вольный со своими вольными дружками. Потому как чуть солнце село, слышу я во дворе шум, и крики, и лязг железа, и служанки все забегали, и хозяйка тоже.

– Ты вроде подсобить мне обещал, – говорит, – так давай, начинай. Вон там, в углу, поленница, топор, вон колун, давай-ка, работай. А еще воду натаскать надо, ты вроде обещал воду натаскать, если слух меня не подвел, когда я тебя похлебкой из бараньих потрошков кормила.

– Кто это к нам пожаловал? – спрашиваю.

– Господин наш и хозяин здешних мест, – говорит она, – вернулся из дальнего похода. То ли он неверных трепал, то ли они его, то ли по каким другим делам ездил, а только вот он, а вот его рыцари, и все голодные, что твои сарацины.

– А не оставлял ли ваш хозяин за себя госпожу свою? – спрашиваю я. – Такую беленькую, пухленькую, что твоя куропаточка, еще у нее папаша винодел?

– Что там в замке творится, – говорит она, – до нас не касаемо. Наше дело накормить-напоить, а спать он в замок к себе поскачет, в свои владения, к госпоже своей, беленькой, пухленькой, и туда ему и дорога, потому как уж очень больно щиплется он, господин наш и хозяин, и нраву он до ужаса крутого, чуть что не по нем, так ярится, что держись!

Ну, делать нечего, пошел я во двор, к поленнице. Пока проходил, вижу их, несколько дюжих молодцов, с факелами, с мушкетами да палашами, на горячих конях, хозяин среди них как башня, на сером жеребце высится, красивый господин, видный, борода такая черная, аж синяя.

Уж я и дрова наколол, и воду наносил, и огонь раздул, а они за столами сидят, кружками стучат, хозяйка бараний бок подает, и зелень, и сыр, и еще много чего, чего мне не подавала… Тут мальчишка конюший к господину подбежал, шепчет что-то на ухо. Тот вышел, возвращается, мрачный как туча, в руках у него какая-то тряпка, то есть, теперь-то это тряпка, а была шелковая попона, шитая золотыми цветами и весьма красивая…

– Кто это сделал? – спрашивает. – Я, говорит, эту попону в самом Париже покупал, у лучшего тамошнего галантерейщика, золотом за нее платил, потому как шитье мавританское, тонкое… Я, говорит, ваш трактир вонючий сейчас по бревнышку растащу…

– Уж не взыщи, сударь! – хозяйка бедная аж руками всплеснула. – Сдается мне, это вот его осел! Он тоже у коновязи был привязан, вот и пожевал изделие-то твое.

– Твой осел? – повернулся ко мне господин, глазами черными сверкает. – Ах ты, жалкий, никудышный, мерзкий мужлан… Я эту попону хотел госпоже моей подарить, для ее кобылки-иноходца, а твой осел поганый… я его сейчас порешу, чтобы впредь неповадно было! Понаехали, понимаешь, тут!

Я на колени бух! В ноги ему бух!

– Помилосердствуй, – говорю, – кормилец ты наш, благодетель! Мы ж за тобой, как за каменной стеной! Ты нам пример и опора. Кому, как не тебе, судить по справедливости? Неужто осел, тварь бессловесная, наказания заслуживает? Нешто она со злости?

А сам думаю, ах ты, Салли, глупая ты животина, неужто позавидовала красивой попоне на чужой спине? Вот ежели выберемся из этой передряги, куплю ей попонку, хорошенькую, чтобы с вышивкой по краям, маргаритками там или незабудками…

Он вроде как остыл немножко.

– Были такие казусы, – говорит вроде рассудительно, – когда судили животное по человечьим законам, если преступление было соразмерное, и карали соответственно.

– Так ведь какое тут, ваша милость, соразмерное преступление? Как мерить, когда ни один человек в жизни ни одной попоны не сжевал!

Он опять подумал.

– Если осел недееспособен, – говорит он, – тогда судить надо хозяина, проявившего столь преступное небрежение.

Я опять – бух головой ему в ноги.

– Смилуйся, – говорю, – я человек бедный. У меня, кроме осла-то, и нет ничего.

– Ну, раз ничего нет, – говорит, – то осла я и конфискую. Хотя твой паршивый осел и клочка шелковой попоны не стоит.

– Господин, – говорю, – да как же так! Это ж наследство мое, папаша покойный мне Салли завещал, чтобы я о ней заботился, холил и лелеял. Старшему он, значит, мельницу, младшему кота, а мне, среднему…

Тут-то его терпение вышло, и он как засветит мне кулаком в ухо. Я где стоял, там и повалился. Крепко он бил, этот синебородый. Пришел я в себя, а их уж и след простыл. Хозяйка мне мокрую холстину на лоб положила и на лавку кое-как устроила. Я холстину скинул – тихо вокруг. Огонь в очаге трещит.

– Где этот? – спрашиваю. – Синебородый?

– Уехал, – отвечает, – слава тебе господи, уехал, ох, крутой же господин, но на этот раз обошлось вроде.

– А Салли где?

– Увез он твою Салли, – говорит, – за жеребцом привязал и увез. В замок, не иначе, к хозяйству приспособит.