Мария Евсеева – Дурная слава (страница 30)

И я незамедлительно соглашаюсь:

— Мне было весело, — покорно киваю, слегка отпрянув от нее. — Видела бы ты себя со стороны! Кстати, можем, погуглить, вдруг ты уже где-нибудь на Ютюбе…

— Ну, ты и… козел! — смеясь, пихает меня она и отбирает ломтик хлеба, который я приготовился съесть.

— Че-го? — хохотнув, я перехватываю ее запястье и, устроив небольшое противоборство, вынуждаю Джонни покормить меня с руки. — Вот тут я точно ни при чем! — кусаю ее непревзойденный сэндвич и, притянув чертовку к себе, разрешаю и ей слегка подкрепиться.

Это так кайфово: обнявшись, сидеть с ней, жевать эти сухие обветренные бутерброды и посылать приветы лживым лампочкам солеными от сыра поцелуями. Самыми пылкими, самыми яркими, затмевающими небесное мерцание! И кто бы мог подумать, что рядом с этой неугомонной куколкой я стану безнадежным романтиком.

Я твой. Ты моя.

— Ну, прости, — шепчу я, наконец-то оторвавшись от ее разгоряченных губ, и принимаюсь подлизываться, тараня лбом. — Я просто любовался тобой. Смотрел на тебя и не мог не улыбаться. Как и сейчас.

— Может, лучше еще бутербродик? — как бы отмахиваясь от моих признаний, смеется она.

Маленькая врединка все еще страшится собственных чувств.

— Да не, спасибо, — мщу ей по-доброму, надеясь в конечном итоге раскрепостить. — Вообще-то я объелся шашлыков, а твои бутеры ел исключительно из вежливости…

— Что-о? — вспыхивает она. Замахивается, но бьет меня мягко, с любовью, которая отражается в озорных глазах.

И я снова целую ее. Такую жаркую, такую вспыльчивую. Мою. От кончиков ушей до босых пяточек. И мне хочется взять Джонни на руки, прижать к себе и никогда не отпускать. Засыпать и просыпаться вместе, встречать рассветы и провожать закаты. Но здесь, в темноте террасы ее дома, утро наступает запоздало.

— Черт, мне вставать уже через два часа, а я еще даже не ложилась, — зевая, сетует она, прижавшись щекой к моему плечу.

— Они пока еще тоже не ложились, — киваю в сторону неспокойного соседского двора и смеюсь, мысленно благодаря того типа, который нагрянул к Артуру вовремя, в тот момент, когда я кинулся за рыжей бестией. Именно поэтому меня до сих пор не хватились, и мы сейчас сидим, предоставленные самим себе. — Ну, может, тогда стоит окончательно нарушить твой распорядок дня? — веду бровью я и предлагаю то, что спонтанно зародилось в моей голове. — Давай свалим отсюда, и пусть твоя мама тебя хватится!

— А давай! — без раздумий соглашается неуемная авантюристка. Быстро встает и сама тянет меня за руку. — Только куда мы поедем?

— А не все ли равно?

— Все равно, — смеется она и беззаботно пожимает плечами.

— Тогда жди меня здесь.

Я целую Джонни и ныряю в калитку, но, сделав несколько шагов, останавливаюсь. И оборачиваюсь. Потому что уже, черт возьми, скучаю по ее губам, глазам, рукам, коже, одуряюще-сладкому запаху, огненно-жгучим прикосновениям, стуку сердечка, клокочущему не у нее внутри, а у меня в висках. И не понимаю, как мог жить, существовать до этого, как мог пить, есть и спать?

Улыбнувшись ее стройной фигурке, очертания которой неясным силуэтом рисуются в темноте двора, я дважды стучу по груди и, раскрыв кулак, отсылаю ей свое незамысловатое признание — Я твой. Ты моя. — и только потом скрываюсь за соседскими воротами. А через несколько мгновений мы уже мчим вдоль лесополосы по еще не проснувшейся трассе навстречу засветлевшему небу, в рассвет.

— Левее есть классное место! — обнимая меня крепко, кричит мне в ухо она. — Сворачивай к соснам!

И я, конечно же, повинуюсь.

Нас встречает крохотный островок, щекочущий небо зелеными макушками. Мы тормозим у этого тайного пристанища путника, где даже необузданный утренний ветер нашел себе покой. Где звенит предрассветная тишина, где пахнет землей — чистой сырой землей! — смолой и шишками. Где в предвкушении чего-то настоящего рождаются мечты. Рождаются и вмиг деревенеют — остаются среди морщинистых стволов, вообразив себя такими же гигантами, — но все равно не перестают тянуться ввысь. И мне до помутнения рассудка хочется знать, о чем мечтает та, рука которой сейчас лежит поверх моей ладони. Но я лишь пожимаю тонкие пальчики Джонни и делаю шаг вперед, вслед за ней.

Там — бездна. Заброшенный карьер, с отвесных скал которого тонкими струйками сыплется в пропасть песок. Мы садимся на еловую подстилку и всматриваемся вдаль — на горизонте уже алеет рассвет. А впереди мелким бисером по зеленому покрывалу рассыпаны «игрушечные» домики, утопающие в легкой мгле стелящегося тумана.

— Ты уже бывала здесь? — спрашиваю я, не боясь потревожить безмолвие, окружившее нас. Беру шишку и швыряю ее с обрыва.

— Да, — проследив за полетом, улыбается она и кладет голову мне на плечо, отчего становится еще уютнее и покладистей, чем прежде. — В детстве мы с подругой часто приезжали сюда на велосипедах.

— С подругой? — приподнимаю бровь я. Потому что не умею вести себя в такой романтичной обстановке согласно случаю. Хотя, признаться, мне абсолютно комфортно сидеть вот так, плечо к плечу, и наблюдать за показавшимся на небосклоне раскаленным солнцем.

— Ну да. А с кем же еще?

— Не знаю. Может быть, с Ромочкой? — легонько подначиваю ее. — Ведь ты же где-то нахваталась опыта. Твои эротические фантазии достойны Оскара! Нетрудно сделать выводы, что я у тебя не первый.

На что Джонни смеется:

— Хочешь сказать, я у тебя первая?

— А ты сомневаешься? — я обнимаю ее и притягиваю к себе, чтобы вновь поцеловать. Но прежде чем сделать это, выдыхаю: — Можешь быть уверена, до тебя я еще ни с кем так не кувыркался.

22. Женя

— Шесть пятнадцать, — вслух сообщаю я, глядя на экран телефона. И хотя я дерзнула сбежать с Антоном, где-то в глубине подсознания меня назойливо мучает совесть. — Если постараться, я еще могу успеть…

— …остаться послушной девочкой в глазах своих родителей? — смеясь, подсказывает он.

— Ну да. А что в этом плохого? — пожимаю плечами я и наблюдаю за тем, как он встает, а потом подает мне руку.

— Ничего, — мягко улыбается он, садится на мотоцикл и предлагает мне сделать то же самое. — Мы постараемся, и ты успеешь. И вообще, — Антон оборачивается, — мне кажется, ты делаешь успехи.

Его испытующий взгляд обезоруживает меня. Мне хочется спросить, что он имеет в виду, но тарахтящий рев мотора заглушает все мои несказанные слова и разгоняет все несформированные мысли.

Опираясь на его плечо, я закидываю ногу и устраиваюсь на сидении позади. И обнимаю. Крепко обнимаю его. Мои руки смыкаются у него под футболкой, и я чувствую под пальцами хорошо очерченные мускулы, которые напрягаются от малейшего движения.

Его спина — скала, надежная опора. И хотя он — упрямый баран, немного заносчивый, наглый и не терпящий поражений, я отчетливо вижу в Антоне столько хорошего, что если начать перечислять все эти качества, мы точно опоздаем к половине седьмого. Поэтому я закрываю глаза и, растворяясь в нем, доверяюсь, как не доверяла никому и никогда.

Окрыленные встречей с рассветом, мы летим по едва ли разбуженной трассе. Свежий утренний ветер треплет мне волосы, но я не ощущаю холода — тепло его кожи согревает меня, и я даже немножко жалею о том, что так внезапно засобиралась домой. От осознания того, что с минуты на минуту нам придется расстаться, мое сердце бьется все быстрей и быстрей, и мне несносно об этом думать.

И я не думаю — я погружаюсь в свои ощущения. Сейчас мне так хорошо, так прекрасно, что я готова остаться в этом моменте навсегда.

Покачнувшись, мы тормозим — приехали, и мне приходится отлипнуть от его спины, убрать руки с живота, судорожно выдохнуть и спрыгнуть с мотоцикла, хоть я этого и не желаю. Мне стоит как можно скорее пробраться к террасе и незаметно проскочить в свою комнату.

— Джонни, — Антон соскакивает с мотоцикла и ловит меня за руку, в то время как я нацелилась тихонько улизнуть, чтобы избежать мучительного расставания, пусть и недолгого, всего лишь на пару дней или даже часов. Но расставания.

Наши пальцы невольно переплетаются, и я замираю в страхе обернуться. Мне кажется, если я сейчас увижу его, взгляну в глаза, то просто разревусь, как последняя дура. Не знаю, как люди выдерживают испытание расстоянием, как они сохраняют тепло друг друга, консервируя его внутри себя. Мне уже холодно, уже горько, уже запредельно тоскливо, хотя я еще даже никуда не ушла.

— Что? — запоздало отзываюсь я, когда его вторая рука касается моей талии. Когда он легко, но настойчиво притягивает меня к себе. Когда целует меня в шею и за ухо.

— Кажется, ты кое-что забыла.

Его бархатный, нежный шепот кружит мне голову, туманит рассудок, будоражит сердце. Нет, я не забыла, я помню, но… Звонит будильник.

— Мне пора, — поспешно выдавливаю я из себя и наконец-то поворачиваюсь к Антону лицом. Но сразу же отступаю назад, на безопасное расстояние.

Это невыносимо: быть рядом с ним, чувствовать на себе его взгляд, ловить улыбку, следить за движением губ:

— Может быть, пересечемся среди недели?

Но не вникать в смысл произнесенного, а мечтать только о новом, бесконечно прекрасном поцелуе.

И так же невыносимо быть без него. Без него.

Я опускаю глаза. И не знаю, куда себя деть: бежать или снова прильнуть к его широкой, крепкой груди и остаться в желанных объятиях? Черт! Черт! Черт! Меня рвут на части противоречия, а со стороны, наверно, кажется, что я туплю…