Мария Ермакова – Фаэрверн навсегда (страница 22)

Спустя пару часов пути дорога исчезла вовсе. Между хаотично растущими стволами, толщиной напоминавшими колонны, не было намёка даже на тропинку. Под кронами уже таились тени — ещё немного, и вовсе стемнеет.

— Дальше в лес не пойдём! — упрямо ответил Викер на мой укоризненный взгляд, и спрыгнул с седла. — Устроим ночлег прямо здесь, всё равно тут тише, чем наверху!

Я пожала плечами, спешилась. В этом он был прав — в горах гулял ветер, и скрыться от него было невозможно.

Мы набрали веток и запалили костёр. Поджарили ветчину и хлеб, выложили на холстину овощи. Разговаривать в безмолвии, царившем вокруг, не хотелось. Казалось, лес прислушивается к нам настороженно, потому что настроен враждебно. И от этого ощущения холодок пробегал по спине. Сидели друг напротив друга, молча жевали, запивали еду горячей водой с вином — котелок и другая утварь для путешествий нашлись в седельных сумках моего отца.

После ужина я, отойдя чуть в сторону от костра, опустилась на колени на влажный мягкий мох, закрыла глаза и принялась молиться. Раньше я делала это ежедневно, в монастыре — утром и вечером, в разъездах — как позволяло время, которого у целителя иногда вовсе не было даже на то, чтобы поесть, но обязательно выкраивала несколько минут в день. С тех пор, как я покинула Фаэрверн, обычную молитву почти не произносила. Обычная, не целительная молитва, просила у Богини вразумить всех живущих, уберечь от дурных дел и помыслов, любить друг друга. Священники Великой Матери знали множество вариаций основных молитв — на все случаи жизни. И одну из них я пыталась сейчас произносить, но понимала, что мне что-то мешает, как зудящий над ухом комар. Как неожиданный крик разбуженной птицы в глухом безмолвном лесу. Как гнилостный запах от грязевого пузыря, вдруг поднявшегося над поверхностью болота.

Под закрытыми веками в ответ на безрезультатно произносимые слова не разгоралось сияние, обнимавшее тебя, словно любящие руки. Наоборот, тьма сгущалась, формируясь в чётко видимую тропинку, убегающую между деревьями в ночь.

— Викер, — негромко позвала я.

По движению воздуха поняла, что он моментально оказался позади, держа ладонь на рукояти меча.

— Тами?

— Я вижу дорогу, но не уверена, стоит ли нам идти туда!

Открыла глаза. Тёмная лента никуда не исчезла, змеёй уползала вдаль. Туда, откуда выглядывала безглазая маска тумана.

Мэтресса Клавдия всегда учила нас, что ничто не происходит просто так. ‘Знаки во всем, дети, — говорила она, расхаживая по кабинету и по привычке заложив руки за спину, — в том, как встаёт и садится солнце, с какой яркостью светит Луна, какова рябь на речной волне или седина на морде лесного зверя. Вопрос лишь в том, как прочитать их и понять, на что именно они указывают!’ На что указывало привидевшееся мне во время молитвы? Для того чтобы понять, следует ли идти этим путём… надо ступить на него!

Я поднялась и решительно посмотрела на ар Нирна.

— Пойдём!

Как Викер ни вглядывался в темноту, никакой тропинки не видел! Нет, все-таки с этими монахинями иногда ощущаешь себя душевнобольным!

— Ты уверена, что нам нужно идти? — осторожно, чтобы не обидеть, спросил он.

Надеялся, она поймёт — он не боится идти, просто… не совсем понимает!

Она улыбнулась одними глазами и сказала:

— Знаки во всем, Викер! В том, как встаёт и садится солнце, с какой яркостью светит Луна, какова рябь на речной волне или седина на морде лесного зверя. Вопрос лишь в том, как прочитать их и понять, на что именно они указывают!

— И на что указывает наш знак? — уточнил он и только потом осознал, что не сказал ‘твой’, а сказал ‘наш’.

Она легкомысленно засмеялась и пошла вперёд.

— На что-то плохое! — донеслось до него.

Искренне проклиная все знаки и этот, конкретный, в отдельности, паладин заторопился за рыжей, пытаясь в темноте и сгущающемся тумане запомнить хоть какие-то ориентиры. Вокруг царила мёртвая тишина, странная даже для ночного леса. В тумане то и дело шевелились огромные тени, вздымали над головами крючковатые лапы. И как ни хотел Викер думать, что это всего лишь деревья, представлялось нечто такое, от чего пот струился по вискам и спине.

Тамарис вдруг остановилась как вкопанная, так, что ар Нирн едва не налетел на неё. Осторожно шагнув, встал рядом, плечо к плечу. И оторопел.

Сквозь туман пробивался зеленоватый свет, наводящий мысли то ли на гниль, то ли на ядовитые грибы, то ли на что-то уж совсем нездоровое. Сам туман танцевал — кружил воронки разной величины и глубины, из которых выглядывали лица, открывавшие в мученическом крике безмолвные рты. И постепенно рассеивался, обнажая круглую лысую поляну, по периметру которой стояли белые камни в подозрительных подтёках. Медленно, но неуклонно камни принимались светиться — один за другим, и чем ярче они светились, тем сильнее становились видны бурые пятна на их поверхностях.

Несмотря на леденящую жуть, чудилась в увиденном некая издёвка над наблюдателями. Будто тот, кто создал этот ужасающий театр теней, прятался неподалёку и хихикал, наслаждаясь реакцией зрителей! И от этого становилось ещё страшнее!

— Что это? — осипшим голосом спросил ар Нирн, сжимая повлажневшей ладонью рукоять верного меча. Единый, он ещё никогда не был так… испуган?

Очень осторожно, будто поверхности воды, Тами коснулась мыском сапога земли поляны. Мёртвой земли, похожей на серый прах. Из-под её каблука потянулись дымки…

Пока Тамарис шла к центру круга, образованного камнями, почва под её ногами искрила и дымилась, только что не корчилась от боли. Когда рыжая повернулась к Викеру, он увидел, что глаза её закрыты. Глазные яблоки подрагивали под веками, словно она видела страшный сон. Подняв руки, Тами вслепую шарила ими по воздуху, и от этого зрелища у паладина зашевелились волосы на голове.

Монахиня споткнулась… Чуть не упала.

Викер сделал движение вперёд, наступил на границу обычной земли и поляны, но рыжая резко выставила ладонь, запрещая.

— Стой там! — негромко приказала она. — Тебе сюда нельзя…

Сказать, что Викеру было страшно, значило ничего не сказать!

Тами пошла к одному из камней, всё так же спотыкаясь, и каждый раз паладин забывал, как дышать. Сам не зная почему, он понимал — упасть в землю-прах ей никак нельзя!

Дойдя до камня, рыжая вздохнула коротко и сильно, словно от боли, и положила руки на его поверхность. Та ответила низким гулом, срывающимся в визг. У паладина заложило уши. Земля забурлила, как кипяток, оттуда потянулось к монахине Сашаиссы нечто белёсое — то ли клейкие нити, то ли черви.

Викер и рад был бы броситься на помощь Тами, но его сковал ужас. Лишь шумели в сознании отдалённым прибоем слова молитвы, которую недавно он декламировал, будто простые стихи. Сам того не замечая, он принялся повторять их. В душе разгорался ранее теплившийся огонёк надежды, ширился, подминая под себя и сжигая страх от увиденного на поляне, отчаяние и презрение от предательства брата, осколки разбитой веры… Ар Нирн читал молитву вслух, шептал, сбиваясь и задыхаясь от тумана, рвущегося в горло зловонными испарениями…

Лицо Тамарис исказила гримаса мучительного напряжения. Спустя миг камень вдруг почернел и… умер.

Стена тумана стала плотнее.

Рыжая, развернувшись, пошла к следующему. Чем громче звучал голос Викера, тем медленнее ползли за ней белёсые ‘опарыши’, неловко ворочались в прахе, замирали…

Один за одним Тамарис ‘гасила’ белые камни, превращая их в неживые куски гранитной плоти. Стена за стеной наплывал туман на поляну, не в силах стянуть кольцо. Слово за словом вспоминал и читал паладин молитвы Великой Матери, слышанные в детстве от матери и нянек. В какое-то мгновение он позабыл о себе, о Тами, ощутив себя пылинкой на шкуре мироздания, каплей воды и ростком в ЕЁ ладонях. И понял нечто такое, что нельзя было произнести, высказать, объяснить… С чем не справилось сознание, отправляя ар Нирна в спасительную темноту.

Когда он пришёл в себя, обнаружил, что уже занимается рассвет, а он, Викер, лежит головой на коленях Тамарис. Страшная поляна была совсем рядом, но камни более не светились, а туман развеялся, унеся с собой потустороннюю жуть.

Монахиня смотрела паладину в лицо, и в её глазах плескалась тихая, осторожная какая-то радость. Она молча гладила Викера по голове, отчего ему захотелось прикрыть веки и вновь стать мальчишкой под ласковой материнской ладонью. Однако он спросил, как ему казалось, громко, а на самом деле едва слышно:

— Тами, что случилось со мной?

Минуты текли без её ответа, лишь слегка загрубевшая ладонь бережно касалась его лба, щёк, макушки…

— Тами! — сорванным голосом потребовал он.

— Ты услышал Зов, Викер ар Нирн, — с любовью улыбнулась она. — Зов Великой Матери.

Часть четвертая: Фаэрверн навсегда

Нам пришлось вернуться назад, на тот перекрёсток, с которого мы свернули на неторную дорогу, и ехать в Костерн обычным путём.

Всю обратную дорогу мы молчали, обдумывая увиденное ночью и не спеша тревожить друг друга разговорами. Впрочем, это Викер обдумывал, по его открытому лицу эмоции прочитывались легко, а я просто любовалась горными видами и молилась. Обо всех.

Лошадки миновали перевал и пошли быстрее — видно, чуяли жилье. За очередным поворотом показался спуск в долину, на самом краю которого стояла деревенька, где я решила остановиться и выспаться, ибо в прошлую ночь поспать так и не удалось. Не иначе, Сашаисса уберегла нас от сна в запретном месте, послав мне видение тёмного пути! Иначе мы могли бы и не проснуться, как те, чьи лица виднелись в туманном мороке…