Мария Эльф – Ловушка времени (страница 4)
– Что за дикость! Неужели так прямо на улицах хватали людей – рубили и даже калечили?
– Аки разбойники в ночи!
Я мысленно возблагодарил судьбу за то, что родился и живу в безопасное время, когда люди настолько развиты морально и интеллектуально, что им хватает сознания не учинять подобного беззакония. Стоп! Родился – да, но живу я в данный конкретный момент, как раз таки в то самое время, о котором мне сейчас жарко повествует мой собеседник. Чёрт! Надо выбираться! Но как?! У меня ни идей, ни денег, ни документов…
– Да вот что! – спохватился я. – У меня ведь совсем документов нет. Как с этим быть?
– Эван… Буде кому случиться ехать в иное государство, надобно проезжую грамоту иметь, инако плетьми засекут… Да ты уж приехал… стало быть, и документум никакой не надобен… Али надобен?..
– А паспорт?
– Всё одно: грамота али пашпорт иноземцам надобны да мужикам гулящим. Пашпорт вотчинник крестьянам даёт, ежели отпускает их куда, дабы их за беглых людей на заставе не приняли. Тебе дворянину пашпорт не надобен.
– То есть дворяне в России без документов живут?
– Знамо дело. На что дворянину документум? Боярину да дворянину никто не смеет препятствий чинить. Зришь, что благородный человек – пропускай. Зришь мужика – вопрошай письмо проезжее али покормёжное, дабы увериться, что добрый человек по указу барина идёт, а не утеклец от хлебной скудности склоняется. Аль в Англии инако?
– В Англии… Там у всех документы есть, – растерялся я: история паспортизации Англии была мне абсолютно не известна, и на самом деле я говорил о своей стране.
– Стало быть, и нам скоро учинит, – вздохнул Михайло Васильевич, – Царь желает всю матушку Русь на заморский манер поизменить: того гляди и цвета все по иному прозовёт и баять по-русски возбранит…
– Кстати, о цветах, отчего мой костюм, то есть платье, червонным называется? – меня интересовала история названия красного цвета.
– Да ведь красит его червец кошениль, – засмеялся мой друг. – Эх, ты Англия! В червень мы собрали его (на то он и червень), и он уж припасён. А нынче Собор двенадцати апостолов, стало быть не до червеца – страда. Покос да жатва – на то он и страдник.
– Ах, конечно, – улыбнулся я в ответ, пытаясь разобрать, что имеет в виду мой собеседник. Собор – это, вероятно день календаря. А страдник? Червень, травень, хмурень – так назывались месяцы! Но какой же сейчас месяц? Июнь? Июль? Август? Вряд ли он мне ответит. Покос обычно в июле начинается, хотя зависит от того, что косить, можно и в августе… Жатва – тоже июль и август…
– Александр Петрович, поведай мне, кем служишь, – между тем продолжал разговор мой новый друг. – Как ты в чужую землю попал? Кто батюшка твой?
– Я…стряпчий, по вашему, – вроде бы, вспомнилось древнерусское название профессии.
– Стало быть ты боярин при дворе государя тамошнего? Стряпню за ним носишь?
– Нет же! Судебный стряпчий – адвокат.
– Адвокат… Слышал оное. Сие не есть стряпчий. Стряпчие в приказах да при монастырях дела стряпают, да все они – шельмы. Так и сказывают люди: «Стряпчий да колесо весьма схожи».
– Да? И чем же?
– И то и другое часто смазывать надобно!
Мы вместе засмеялись над столь древней шуткой, актуальной порою и в современном чиновничьем мире.
– А заморские адвокаты как же? – потянул меня за локоть мой новый друг.
– У нас это серьёзная и уважаемая работа, к тому же достаточно сложная. Ты и представить себе не можешь, сколько мне пришлось постичь, чтобы стать настоящим профессионалом. И я продолжаю учиться: на чужих ошибках, на своих (не без этого), повышать квалификацию, изучать прецеденты, досконально разбирать все обстоятельства, докапываться до самой сути…
– Видно, любишь ты свою службу! – восхищённо перебил меня Михайло Васильевич, – И батюшка адвокатом был?
– И батюшка, – соврал я , почувствовав, что меня, действительно, немного занесло в воспоминаниях, и, что вероятно, человек начала XVIII века мало что понял из моих слов.
– Доброе дело, ежели сын по пятам отца следует… Однако, жар какой! Ещё и полудня нет, а печёт, точно в печке. Не искупаться ли?
В тот самый момент мы вышли из-под сени многочисленных фруктовых деревьев, и взору нашему предстала широкая зелёная долина, окруженная холмами, на одном из которых находились мы. Внизу струилась узкая длинная речка, её воду пили несколько гнедых и белых лошадей. Рядом под кустом лениво лежали трое мужчин. А чуть поодаль стояло небольшое бревенчатое строение без окон.
– Сойдём, – вдохновенно проговорил хозяин всей этой красоты и торопливо захромал вниз по широкой тропинке.
Я последовал за ним.
– А ты не боишься, что произойдёт тоже, что и вчера? – и разные фантастические мысли моментально закопошились в моей голове. А что, если я уже сейчас смогу вернуться домой? Нырну раз-другой – и вынырну близ Москвы!
– Нет, этакого не случится! – весело оборвал мои надежды барин. – Озеро – глубоко, утопнуть в нём немудрено. А река моя мелка. В ней детям повадно резвиться. Вон, видишь, дерево покляпло? Так то ребятня из него качель сделала.
Я обратил внимание на склонённое на водой дерево с привязанными к веткам верёвками.
– Сие есть мыльня моя, – помещик указал на строение, когда мы к нему приблизились, – За утро велю топить.
Он проворно снял с себя всю одежду, достал из кармана серую шапочку и, надев её на голову, вбежал в воду.
– Ох, хороша водица! Отчего же ты мешкаешь, батюшка?
Я не заставил себя ждать и тоже очень скоро погрузился в приятную прохладу реки. Водоём, действительно, был мелкий и уровень воды едва доходил до моего живота. Однако полежать в воде в такой жаркий день было блаженством. Я закрыл глаза.
– Или сон тебя сморил? – засмеялся мой друг. – Отобедаем скоро – и почивать ляжем. А ты накинь лопух на голову, тафьи-то при тебе нет.
– А ничего! Я крепкий! Почивать? Да ведь мы только встали!
– Ты только встал, батюшка, а я с трёх часов на ногах. А мужики мои – и того поранее.
– Вот это да! – меня удивил столь ранний подъём, – Неужели вы каждый день так рано просыпаетесь?
– Знамо дело, летом пробуждаюсь я в третьем часу, а ложусь в постель на вечерней заре, аки все в нашей губернии. Не в столице, слава Господу, живём – всё здесь по своей воле делаем. А мужики и того раньше встают – скотину выгонять.
– В третьем часу? Темно ещё, должно быть.
– Да что ты, батюшка-иноземец! С восхождения солнца ведь на Руси счёт-то идёт!.. Ах, верно, ты по-новому время меряешь, аки царь велит. Он новый часник в столице поставил, немецкий, и день мерить велел по немецкому обычаю… А русский обычай противен ему!
Я заметил, что мой друг сильно недоволен попранием родных традиций.
– От восхода, значит. А есть у тебя часы?
– Знамо, есть.
– Покажешь?
– Аще твоей душеньке угодно, как не показать!
Тут услышал я, как мужики, что полёживали под отдалённым кустом, следя за лошадьми, уже давно в воде и уводят животных прочь:
– Пошёл! Пошёл, Сокол! Не видишь, господа купаться изволят.
– Ефим, Вьюжку веди!
Мы искупались, обсохли и вновь поднялись в сад. Затем Михайло Васильевич вывел меня во двор перед барским домом, где по левую руку от крыльца стояли совершенно необыкновенные по своему виду часы: они являли собой огромное круглое и плоское металлическое блюдо, усыпанное мелкими серебряными снежинками, с большими буквами по окружности и звёздами между ними. Висело блюдо на широком каменном столбе высотою с хозяйский дом. Над часами крепилась фигура солнца. Всё это сверху укрывалось двускатной крышей, призванной беречь часы от дождя, снега и солнца.
– Знатный часник! – с гордостью сказал барин. – В Москве выменял на злато. Со второго жилья видно их!
– А где же цифры и стрелки?
– Ан и цифири не видишь? То-то и оно, что иноземец! Аз, Веди, Глаголь… Русский ты, аль нет? Буквенной цифири не разумеешь? Часомерье сие ещё до до царского указа смастерили. Ты на светило зри: оно лучом на «Зело» указывает – стало быть, седьмой час идёт. А буде на «Земля» – восьмой зачинается.
И в ту же секунду часы продемонстрировали себя: их огромный циферблат (оказалось, что его всё же можно было так назвать), быстро и легко крутанулся так, что под солнечным лучом оказалась та звезда, что находилась между буквами «Зело» и «Земля», то есть между шестым и седьмым часом (в то время цифры обозначались буквами же, только с волнистой линией сверху).
– Вот мы и стали ближе к полудню, – улыбнулся Михайло.
– То есть, здесь вращается циферблат?! А стрелок не надо! – удивился я.
– Истинно. Все 17 часов ворочает, а на утренней заре дворовый человек их на «Аз» сызнова повернёт.
– Все 17? В сутках, по твоему, 17 часов?
– Знамо, денных – 17. А ночные часы доброму человеку считать не надобно.
– Ночные? Так-так… От зари до зари, стало быть, часы время измеряют? А ночью никому до них дела нет.
– Истинно. Видел я немецкий часник на Спасской башне в тот же год, как сей себе выменял. Я в тот год домой ехал. Лютый год был, ох, лютый! А часник немецкий-то, эх, диковинный – 12 цифирей на нём, и стрелки движутся.
– Только 12?