Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 5)
За чашкой черного кофе она повысила голос среди всеобщего молчания и сказала: «Могу ли я позволить себе сделать заявление господам баронам относительно особы, которая, правда, далека от Вас, но, тем не менее, хорошо вам известна: она пользовалась гостеприимством достопочтенного покойного хозяина Властовиц некоторое время назад?»
«Кого Вы имеете в виду?» – спросил Фридрих.
«Вы имеете в виду Вашу племянницу, Лину Эпельблю», – заговорил Людвиг с инстинктивной проницательностью влюбленного.
Госпожа Курцмихель решительно поклонилась:
«Моя племянница, конечно, – но уже не Эпельблю, а Клемпе, поскольку она вышла замуж за нотариуса Клемпе в К. три дня тому назад». Людвиг вздрогнул, а Фридрих воскликнул:
«Какого чёрта! За кого? За этого старого ворчуна?»
«За ворчуна», – подтвердила жена управляющего. «Ворчун – это слишком сильное слово, барон; я бы вряд ли осмелилась его употреблять. У нотариуса, конечно, много… крайностей, но он очень хороший человек, барон, и к тому же богатый…»
«Так вот почему», – пренебрежительно вставил Фридрих.
«Не из-за этого, барон… из любви…»
«Из-за любви?» – воскликнул Людвиг.
«Из-за любви», – повторила госпожа Курцмихель, – «к своим нищим родителям и девяти брошенным братьям и сёстрам. Ей разрешили сразу взять троих из них в дом. Таково было её условие; иначе она бы отказалась. Боже мой, если бы ей позволили следовать велению сердца… всё было бы иначе… совсем иначе… совсем иначе…»
Госпожа Курцмихель была тронута; Её обычная сдержанность покинула её, и она, охваченная сочувствием и волнением, заключила: «Мне следовало бы… это неправильно, но теперь, когда жертва принесена, всё кончено, врата брака за ней захлопнулись… её сердце, барон, осталось здесь».
«Как? Где? Во Властовиц?» – спросил Фридрих, опешив, и Людвиг встал и вышел из комнаты.
«Но, сударыня, – сказал управляющий, – такие внутренние дела не представляют интереса для…»
«Госпожа Курцмихель, – перебил Фридрих, который стал очень серьёзным, – я хотел бы поговорить с вами наедине». Госпожа Курцмихель покраснела, и её муж, как всегда сдержанный и тактичный, тут же ушёл.
На какое-то время в зале воцарилась глубокая тишина. Фридрих потёр лоб и глаза, безжалостно потёр усы и наконец начал:
«Не могли бы вы мне сказать… сейчас?»
«Приказывайте, барон», – сказала госпожа Курцмихель.
«Ну да», – он избегал её взгляда, – «скажите мне – не смущайтесь: кто, знаете ли, тот объект, который ваша племянница…»
«Господин барон, этот вопрос…» – пробормотала госпожа Курцмихель, совершенно поражённая таинственной важностью, которую, казалось, имели для барона сердечные дела Лины Эпельблю. После очередной паузы Фридрих произнёс совершенно непривычно мягким голосом:
«Умоляю вас, не смущайтесь, доверьтесь мне, госпожа Курцмихель, – кто объект, вы знаете…»
«Барон, вы говорили о доверии», – ответила госпожа Курцмихель, слегка согнув плечи и сложив руки на коленях, совершенно беспомощно и отказавшись от всякого сопротивления… «Если вы говорите о доверии, барон, то всё, я могу ответить лишь очень просто и лаконично: дело в писце…»
«Не мой…» – почти огрызнулся барон в первом же удивлении. – «Смотрите, писец, так писец!» Он почувствовал себя странно. Радостно, конечно, но никто не может представить себе более омрачённой радости. Он глубоко вздохнул, словно освободившись от тяжкого бремени, и бросил взгляд, полный мучительной нежности, на дверь, из которой только что появился Людвиг. «Госпожа Курцмихель, – сказал он, – не окажете ли вы мне одну услугу?»
«О, барон, какую власть имеет честная женщина…»
«Я бы не стал обращаться к нечестной», – вмешался Фридрих, придвигая свой стул ближе к ней и глядя на неё с неописуемой добротой и искренностью.
«Прошу вас об одолжении: если мой брат спросит вас: кому в действительности отдала своё сердце госпожа Лина, отвечайте: это тайна, и, госпожа Курцмихель, Вы скорее умрёте, чем откроете ему правду. Поклянётесь ли вы мне в этом, госпожа Курцмихель?»
«Обещаю, – сказала высокая женщина, поднимая голову, словно бесстрашный солдат под градом пуль, – обещание – это клятва, барон».
«Почему я прошу вас об этом, – ответил он, – я должен – пожалуйста, не обижайтесь – сохранить это в тайне от Вас сейчас и навсегда».
Жена управляющего ответила просто и благородно: «Барон, мне не нужно знать…»
С неподдельным восхищением Фридрих протянул ей руку:
«Я верю вам, вы отважная женщина!» – воскликнул он, вставая. «Я всегда говорил, что в вас есть что-то такое – что-то древнее, госпожа Курцмихель, что-то римское».
Госпожа Курцмихель поклонилась и вышла из зала; буря чувств захлестнула её. Фридрих вышел на аллею за замком, где его брат, без шляпы и бурно жестикулируя, носился взад и вперёд и приветствовал его словами:
«Всё пропало! – и кто виноват? – Ты!.. Ради тебя я упустил своё счастье, моё и счастье девушки, которая так безмерно меня любила…»
«Которая любила тебя – да, да», – повторил Фридрих, думая про себя: бедняга!
4
Соседкой, с которой бароны общались особенно тесно, была Её Превосходительство канцлерша фон Зиберт, госпожа Перковиц. Эта дама мудро управляла своим поместьем, наследием покойного мужа, почти полвека. Овдовев в очень молодом возрасте, она сохраняла независимость и верность памяти своего «господинчика». Она никогда не покидала резиденцию, где провела с ним несколько лет, и не выходила замуж повторно, хотя возможностей для этого у неё было предостаточно. Перковиц составлял восточную границу поместья баронов Гемперлайн и врезался каретным сараем и тремя полями в самое сердце Властовиц, словно клиньями. Неприятная граница. Граница, из-за которой неизбежны были периодические трения между соседями. Смещенный столб, кривая борозда давали даже самым миролюбивым людям повод для разногласий и соперничества. Но именно это немало способствовало приятности беседы, придавая ей щекотливый интерес. Её Превосходительство была энергичной старой дамой лет семидесяти, такой же общительной, как мадам де Тансен*, с которой Людвиг любил её сравнивать. Она не боялась ничего, кроме скуки, оценивала людей по степени оказываемого ей почтения и требовала от всех самого ревностного признания исключительности своего ума. С другой стороны, в отличие от своего знаменитого образца для подражания, она довольствовалась непритязательным обществом, умела оценить посредственную шутку и нисколько не беспокоилась о раздражении тех, за чей счёт она была сказана. Она не особенно заботилась о чужом внимании и всё ещё разделяла старомодное мнение, что «хороший человек» – всего лишь вежливый эвфемизм для «дурака».
В глазах госпожи фон Зиберт, привыкшей считаться оракулом региона, даже в экономических вопросах, «молодые Гемперляйны» были талантливыми дилетантами. Она посмеивалась над энтузиазмом баронов по поводу Властовиц, но в глубине души очень благоволила к «братьям-врагам». Нередко Фридрих и Людвиг, яростно спорившие друг с другом, появлялись в Перковиц, целовали руку Ее Превосходительства, здоровались с компаньонкой госпожой Рутенштраух и секретарем господином Шебером, спорили целый час, сердито вскакивали, прощались и, ссорясь, уходили.
.Ее Превосходительство, всё это время подливавшая масла в огонь, кричала сначала Фридриху, а затем Людвигу: «Вы правы!» «Вы снова правы!»
Она, смеясь, хваталась за бока. Господин Шебер скрещивал большие пальцы кисти, поправлял парик, который всегда криво сидел на его огурцовообразной голове, а потом ещё больше кривился от попыток выпрямить его, обильно потел, а потом выкуривал щепотку табака и вздыхал: «Вот и всё!»
Влажно-голубые глаза госпожи Рутенштраух выражали беспомощное недовольство, бледные губы дрожали: «Я думала, они сейчас вцепятся друг другу в волосы; я не преувеличиваю…» «Не выдумывайте!!» – восклицала Ее Превосходительство. «Интересная бледность её щёк ничуть не изменилась за всё это время». Искренне радуясь раздраженным выражениям своих подданных, она продолжала: «Какие у вас нервы! Шум пошёл мне на пользу. Вот на что способен человеческий голос. Такие разговоры очищают воздух; я чувствую себя освежённой, как после грозы!»
В тот день, когда братья узнали, что живут во Властовиц уже десять лет, они нанесли визит Ее Превосходительству. Гости, как обычно, собрались на террасе. В правом углу дивана, стоявшего перед круглым столом, сидела госпожа фон Перковиц; Фридрих и Людвиг расположились в двух креслах. Госпожа Рутенштраух закуталась в гардинный шелк в оконной нише, а секретарь Шебер расположился на краю тонконогого кресла, на почтительном расстоянии от вельмож, в позе, которая одновременно парила и сидела. Он время от времени украдкой поглядывал на баронов и думал: что же будет сегодня?
Но ничего не было. Братья пребывали в тихом, меланхоличном настроении. Недавние размышления Фридриха о быстром течении времени произвели сильное впечатление на души его и Людвига. Оба помнили об ушедшей молодости, об упущенном счастье и были как-то странно взволнованы. Ее Превосходительство тщетно размахивала своим маленьким факелом раздора; искры, которые иначе летели бы, как пороховая бочка, теперь падали, как в мокрую траву.
«Знает ли, Ваше Превосходительство», – сказал Фридрих, – «как долго мы живём во Властовиц? – Десять лет! Да, десять лет мы имеем честь быть вашими соседями!»