Мария Эбнер-Эшенбах – Новеллы (страница 2)
А поля вокруг – море зелени весной, море золота летом, а осенью – ещё большая услада для хозяйского глаза: новые обещания на будущее после сбора урожая. Да, хороша земля во Властовиц! Вскопанная, вспаханная, укатанная, мелкая, как самая ухоженная клумба в цветнике, ароматная, как испанский ладан… До чего приятно пахла эта земля! Взгляд Людвига упивался всем её великолепием, и морщины на лбу разглаживались, и волнение в душе стихало. Ещё одна короткая борьба, ещё одна попытка сдержать гнев и негодование, грозившие вырваться, – и всё кончено: «Где мой брат?» – спрашивал он первого встречного и быстро обдумывал полученные сведения.
В два часа дня господа, вернувшись с поля, конечно, ссорясь, но оставаясь вместе, садились обедать. После обеда они принимались дрессировать собак и лошадей, осматривали имение или его часть и обсуждали с управляющим Курцмихелем планы на следующий день. Дневные дебаты, которые велись на религиозные, политические и социальные темы, завершались, как всегда, ожесточенным спором, который велся с величайшим упорством. В крайнем возбуждении, поклявшись друг другу в вечном противостоянии, братья отправлялись спать.
Таков, в общем и целом, был образ жизни баронов фон Гемперляйн, отличавшийся переменами, связанными со сменой времён года, охотой и визитами к соседям. Поверхностному наблюдателю он мог бы показаться не слишком привлекательным, но те, кто вникал в ситуацию глубже, признавали, что в нём были и приятные стороны. Самым приятным было высокое уважение, которым пользовались братья в своем окружении. Даже, если к этому уважению примешивалась изрядная доля страха, это не умаляло его ценности. Трудно было решить, кто из двух баронов был строже к своим слугам. Они требовали многого, но никогда не допускали несправедливости; они часто были безжалостно суровы, но уважали людей даже за самые незначительные вещи. «Потому что я стою выше бедняги, моего ближнего, и должен уважать его как своего подзащитного», – говорил Фридрих.
«Потому что я ему равен», – говорил Людвиг, – «и даже в его искажённом облике я нахожу свои собственные черты».
«Ты плут!» – кричал Фридрих закоренелому грешнику. – «Разве ты не знаешь, что повелевает закон? Разве ты не слушал проповедь священника? Погоди-ка, жандармы тебя схватят, а там, куда тебя упекут – ад!»
Людвиг же, напротив, увещевал: «Когда же вы, наконец, научитесь дисциплине? Когда же вам, глупцам, надоест платить людям, которые за вами следят, вас сажают в тюрьму, а иногда даже казнят? Управляйте собой, ослы, и тогда сэкономите все деньги, которые вам сейчас платит правительство».
Такие убедительные заявления не прошли даром, и гораздо больший эффект им приписывали бароны, которые, несмотря на пережитые разочарования, считали всё, чего они страстно желали, наиболее вероятным исходом. Таким образом, они наслаждались счастьем, которого им никогда не доводилось испытать, смакуя его в мыслях и, возможно, испытывая более яркое удовольствие, чем, если бы оно было даровано им в действительности. Богатое воображение, которым их наделила природа, развивалось в тихом Властовиц гораздо более бурно, чем в круговерти мира, и дарило им изобилие чистых радостей, над которыми посмеивались и которые презирали лишь те, кто не способен создавать подобные радости.
Как известно, чем размереннее становится жизнь, тем быстрее она проходит, и братья не успели опомниться, как настал день, когда Фридрих сказал:
«Интересно, был ли когда-нибудь хоть один мыслящий человек, который не заметил бы, что время действительно летит очень быстро?»
«Напротив, – сказал Людвиг, – эта истина высказывалась так часто, что нет смысла её повторять».
«Поверили бы мы, если бы не знали, – продолжал Фридрих, – прошло ровно десять лет с тех пор, как мы переехали во Властовиц».
Людвиг стряхнул пыльные носки сапог хлыстом, затем скрестил руки на груди и меланхолично уставился на зелень, вернее, на желтизну, ведь была осень, и они сидели перед золотистым ясенем.
«Десять лет, – пробормотал он, – да, да, да – десять лет. Если бы я женился тогда, когда у меня была такая прекрасная возможность… когда я был так влюблен…»
«Когда ты был влюблен», – повторил Фридрих, заставляя себя сделать серьёзное лицо, «…я мог бы быть отцом девятерых детей».
«Восемнадцати, если бы твоя жена каждый раз рожала тебе двойню, гораздо больше, ведь Эпельблю* обычно появляется на свет пучками!» – сказал Фридрих, смеясь.
Людвиг искоса посмотрел на него. «Нет ничего глупее глупого смеха», – пренебрежительно сказал он.
«Нет ничего нелепее человека, который мечтает средь бела дня и бесстрастно фантазирует!» – воскликнул Фридрих.
«К чёрту все твои „если“ и „может быть“, твою чепуху и фантазии! Ты страдаешь навязчивыми идеями. Хоть раз держись за реальность, за реальность!»
Тут Людвиг разразился пронзительным смехом. Он воздел к небу глаза и сжал сжатые руки, обвиняя его. «Реальность! Реальность!» – воскликнул он. «О Боже, и это он говорит о ней… Он!.. Тот, который три года был влюблён в опечатку!»
Фридрих опустил голову от гнева и стыда, покусывая усы. Внезапно он ощетинился: «А ты – знаешь?» Роковое слово застыло у него на губах, но он не произнес его, лишь тихо пробормотал себе под нос: «Черт тебя подери!»
*Эпельблю – досл. «Цветки яблони», фамилия невесты Людвига, игра слов в переводе.
2
Уже в первый год, поселившись во Властовиц, братья решили жениться и уже выбрали себе будущих жён. Фридрих остановил свой выбор на графине Юзефе, дочери высокородного господина Карла, имперского графа Эйнцельнау-Квальнов, и высокородной Елизаветы, имперской графини Эйнцельнау-Квальнов, урождённой баронессы фон Эцерналава, дамы ордена Звёздного Креста. Людвиг, давно смирившийся с тем, что лучше всю жизнь прожить холостяком, что он, по сути, ненавидел, чем жениться на аристократке, решил взять в жёны Лину Эпельблю, дочь торговца из соседнего городка, которая должна была стать его женой и матерью множества вольнодумных Гемперляйнов.
Нельзя сказать, что знакомство братьев с избранницами было близким. Фридрих встретил свою невесту в «Генеалогической книге графских домов» и знал о ней лишь немногое, но это немногое он знал наверняка. Она жила в Силезии, в поместье отца площадью 1100 акров, ей было двадцать три года, у неё было пять братьев, старшему из которых было тринадцать, и она исповедовала католическую веру. Её родственные связи, как по отцовской, так и по материнской линии, были весьма достойными. Хотя она и не принадлежала к высшему дворянству, она принадлежала к хорошему потомственному дворянству, чей статус ничуть не уступал Гемперляйнам. Тот факт, что у Юзефы были только братья и ни одной сестры, оказал немалое влияние на выбор Фридриха. Таким образом, человеку, который приведет ее в свой дом, не грозило излишнее беспокойство из-за нескольких невесток, возможно, обреченных на безбрачие. Короче говоря, среди всех перечисленных в генеалогических книгах графских дочерей, ни одна не подходила Фридриху больше, чем Юзефа Эйнцельнау. Он с любовью и вниманием следил за жизнью своей избранницы на протяжении трех лет, указанных в альманахе, и все больше стремился в свое время отправиться в Силезию и, движимый самыми честными намерениями, предстать перед графом Эйнцельнау в качестве жениха, стремящегося получить руку графини Юзефы. Тем временем Людвиг не только лично встретился с Линой, но даже однажды разговаривал с ней, когда она приехала во Властовиц навестить свою тетю, госпожу Курцмихель.
«Как дела?» – спросил он хорошенькую девочку, которую застал в саду за вышиванием. Лина Эпельблю поднялась со скамейки, где сидела, сделала короткий, решительный книксен, настоящий мещанский книксен, выражающий самую достойную уверенность в себе, и ответила: «Спасибо, хорошо».
Пауза. Огненный взгляд его голубых глаз выдал его радость, а её карие глаза смущенно опустились. «Что же мне теперь ей сказать? Черт возьми! Что же мне теперь ей сказать?» – подумал барон и наконец воскликнул:
«Ох уж этот деревенский воздух!»
«О, мне и в городе хорошо!» – ответила девушка с весёлой улыбкой. Воспоминание об этом разговоре часто и приятно занимало барона: он без остатка отдавался ему, и его воображение раскрашивало это скромное событие самыми очаровательными деталями. Приветствие прекрасной девушки, её улыбка, её румянец с каждым днём приобретали для него всё более лестный смысл.
Однажды – в воскресенье, когда чета Курцмихелей обедала в замке, Людвиг вдруг повернулся к жене управляющего и сказал: «Ваша племянница – поистине очаровательная девушка! Прекрасная, любезная девушка».
Фрау Курцмихель как раз слушала рассуждения Фридриха и мужа о предстоящей стрижке овец с пониманием и интересом, как ко всем серьёзным вопросам, чему, прежде всего, она и была обязана своей репутацией исключительно умной женщины. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы направить полет своих мыслей в новое русло, вызванный замечанием Людвига, словно свалившимся с неба. Однако, как только ей это удалось, на её большом, полном достоинства лице появилось выражение нежной благожелательности. Она одобрительно тряхнула локонами, которые были неотделимы от воскресного чепчика, и сказала: «Хороший ребёнок! Благовоспитанный, домашний… признаю». Похвала строгой дамы была бесценным моральным свидетельством.