Мария Дубинина – Джулиус и Фелтон (страница 50)

– Хорошо, – согласился Джулиус. – Иди домой, Дэнни, немедленно.

Малкольм переменился в лице, будто став совсем другим. Послушным, сообразительным, милым и скромным.

– Джулиус Максвелл! – Мама оказалась позади, ее брови были грозно сведены. – Не расхолаживай брата. И не называй его этим глупым сокращением. У вас благородные гордые имена. Если отец услышит…

Только ему было все равно. Работы стало меньше, он часто пропадал на целый день, берясь за самые смехотворные дела, на которые в прежние времена даже не взглянул бы. Век подходил к концу. Все менялось, и не всегда в лучшую сторону.

Джулиус понимал, что должен помогать семье. Карьера адвоката казалась ему единственным путем. Так жил и отец, и дед. Так должен жить сам Джулиус и, когда-нибудь, – его непутевый младший брат.

Джулиус заканчивал колледж, Малкольм только поступил. Оба должны были стать юристами, однако если старший отдавался учебе полностью, то младший предавался всем возможным развлечениям, доступным студентам. Его карманных денег едва хватало; иногда он приходил в кампус, где поселился Джулиус, и просил денег у него.

– Это в последний раз, братик, – заверял он с извиняющейся улыбкой. – Так получилось со стариной Джеки. Он требует вернуть долг за прошлый месяц, а я немного поиздержался.

Конечно, это был далеко не последний раз и уж точно не первый. Джулиус всегда старался образумить Малкольма – Дэнни, как его теперь все называли, – однако тот оставался глух к любым словам.

– Если придешь еще раз, я расскажу родителям.

Малкольм улыбнулся, как и должны улыбаться красивые молодые люди, как не умел улыбаться Джулиус:

– Не расскажешь. Из тебя никогда не получится хорошего адвоката, ты слишком добрый. А доброта в наши дни синоним глупости.

Никто не заметил, как трогательная братская любовь переросла в зависть, даже Джулиус. Просто, приходя в очередной раз за деньгами, Дэнни не улыбался. Его слова, которые обычно теплом обволакивали разум, больно кололись.

– Ты унылый, Джулиус. Неудивительно, что девушки обходят тебя стороной.

Малкольм менял сердечные привязанности, как модница – шляпки по выходным. Сегодня он ходил в парк с одной, на следующий день покупал мороженое другой. За ним невозможно было угнаться, да Джулиус и не хотел. Но и не считал себя унылым, разве что самую малость.

Все начало меняться уже тогда, однако Джулиус был уверен: все случилось после смерти отца. Сам он уже работал помощником старого Макдоннела, стабильно принося скромный заработок в семью. Младший брат ничуть не изменил своим привычкам, а денег категорически не хватало, и взять их было неоткуда.

В тот год Джулиус впервые увидел Рейчел Вудворт. Она прогуливалась по Променаду с подругой и выглядела скучающей и немного печальной. Ей унылость темноглазого и скромного молодого человека пришлась по душе, ему ее яркость и свежесть – тоже. Это вполне могло стать последней каплей для брата, думал Джулиус. Малкольм совсем отчаялся от невозможности вести прежний образ жизни. Он стал раздражительным и мрачным, от былой легкости не осталось и следа. Их мать частенько плакала, пряча от навещавшего ее старшего сына покрасневшие глаза. Младший об этом знал. И ему было плевать.

– Ты всегда хотел быть единственным сыном, да? – в пьяном угаре говорил он. – Чтобы все доставалось тебе. Все. Даже она.

Джулиус пропустил момент, когда глупые претензии брата переросли в жгучую зависть. Он верил, что это пройдет само собой, а потом увидел, как в розовом саду Вудвортов плачет Рейчел, и на ее прекрасных тонких запястьях багровели синяки. Почти такие же, как те, что после стали украшать лицо Малкольма.

Младший брат собрал вещи, сел на поезд и больше не возвращался. Его последние слова долго звучали в ушах Джулиуса.

«Без тебя мне было бы гораздо лучше».

Я видел все. Холод, острыми иглами пронзающий тело, приносил видения чужой жизни. В них я гулял по улицам прошлого века, любовался пышными нарядами красавиц и грелся на иллюзорном солнце. Но больше всего запомнилась боль. Джулиусу было больно, не в физическом плане: его страдания – самое страшное, что мне доводилось переживать. У меня не было брата, я не знал, как тяжело его потерять, пусть даже разделила их не смерть, а чернота в сердце одного из них. Пошевелившись и хрустнув намерзшей коркой льда, я провел ладонью по волосам компаньона. Когда-то он говорил, что я напоминаю ему младшего брата, но одинаковыми у нас были только глаза – голубые, как осеннее небо. Или Олдридж видел что-то другое?

Горячие соленые капли сорвались вниз и разбились о чужую белую кожу. Нельзя плакать – в слезах последнее тепло, что у меня осталось. Я поднял голову и посмотрел на дверь. Под моим взглядом она медленно отворилась, лязгнув замком.

– Простите, я не вовремя?

Ледяную тишину погреба разбил хрустальный голосок.

– Хотя на самом деле с удовольствием вам помешаю. В конце концов, вы все это время ждали меня.

Дафна Ричмонд переступила порог изящной ножкой, обутой в дорогую летнюю туфельку. Изумрудное платье свободного кроя изумительно сидело на женщине – в окружении белого безмолвия она казалась райским цветком среди вечной мерзлоты. Или хищной орхидеей, заманившей в свою привлекательную ловушку пару глупых мушек.

Губы мои разомкнулись с большим трудом.

– Рейчел?.. – простонал я. – Ты не Дафна.

Женщина улыбнулась:

– Ошибаешься. Я и Дафна, я и Рейчел. И я выше их обеих, я нечто большее. – Она чуть изогнула бровь. – Он рассказал?

Я кивнул. На большее был не способен. Рейчел подошла ближе, грациозно присела и, взяв Джулиуса за волосы, повернула его лицо к себе.

– Еще жив.

В голосе сквозило и разочарование, и облегчение, будто она до сих пор не могла определиться, чего хочет больше. И кто она больше.

– Зачем… – Я с трудом сглотнул. – Зачем все это?

– О… – протянула она, с сожалением поднимаясь и одергивая платье. – Господин дал мне часть своей силы, чтобы я помогла ему вернуться в мир людей. Представляешь, всего несколько крупиц, и я практически бессмертна! Обретя тело, Он подарит мне весь мир!

Женщина была абсолютно безумна. Причем давно. Может, с ней уже было что-то не так в тот день на Променаде, много-много лет назад.

– Ты убьешь нас?

Дафна-Рейчел задумалась. Глаза затуманились, она точно прислушивалась к внутреннему голосу или же к голосу своего безумия.

– Позже. Сейчас нельзя.

Затем подошла к двери и, обернувшись, послала мне очаровательную улыбку:

– Но вы останетесь здесь. Вместе. Навсегда.

А ведь это и означает, что мы умрем!

Я хотел остановить ее, однако руки будто налились свинцом. Случались моменты в моей жизни, когда казалось, что такому неудачнику, как я, лучше и правда исчезнуть раз и навсегда, однако сейчас моих колен касалась голова Джулиуса – того, кто пережил смерть и не перестал быть человеком. Ради него я должен что-то сделать. Хоть что-то в своей никчемной жизни.

Я зажмурился, не замечая, как смерзаются ресницы от выступивших на них слез. В груди, там, где по ночам мерещилась зияющая рана, зародилось тепло, почти жар. Он поднимался вверх, расправляя огненные крылья, и я поднялся вслед за ним, выпрямившись на подгибающихся ногах. Лед скрипел на одежде, с волос осыпался серебристый сияющий иней. Я разомкнул губы и сделал глубокий вдох. Жар подкатил к горлу, охватил его, хлынул дальше, к рукам, заставляя кровь циркулировать, а меня – застонать от покалывающей боли. Я не понимал, что происходит, но чувствовал себя фениксом, восстающим из пепла.

Дафна замерла в дверях и медленно обернулась. Красные губки удивленно приоткрылись, в глазах на миг отразилось рыжее пламя, которого не существовало в действительности. Однако я ощущал его внутри себя, как иные ощущают любовь. Это было жгуче, мучительно и приятно.

– Не может… – Женщина прикоснулась ко рту острым коготком. – Все это время…

Она отступила на шаг и вдруг расхохоталась как сумасшедшая.

– Точно! Разве это не очевидно? – смеялась она, и гладкие черные волосы покачивались у лица в такт сотрясающимся плечам. – Прекрасно! Просто чудесно!

Рука моя сама собой поднялась, тепло скользнуло по ней к кончикам подрагивающих пальцев. Дафна перестала смеяться и нырнула в темноту.

Я не стал ее преследовать, ибо даже в таком странном состоянии понимал: есть более важное дело, ждущее моего участия. Опустившись на колени, я с замиранием сердца приложил горячую ладонь к щеке Джулиуса, чувствуя, как от прикосновения сбегают по коже холодные капли.

– Джулиус… – Из горла вырвался сдавленный всхлип, которого я даже не заметил. – Джулиус.

Тот пошевелился, прижимая лицо к моей руке. Жар в груди утихал, сворачиваясь под сердцем пушистым котом, и я щедро делился остатками тепла с другом. Подумать о том, что произошло, можно позже.

Олдридж приоткрыл глаза, окидывая меня замутненным взглядом человека, только что видевшего красочный сон. Вот он наконец узнал меня и вымученно улыбнулся краешком посиневших губ:

– Слишком… горячо.

Глаза его снова закрылись, он вздохнул и погрузился в сон. На сей раз не грозящий перерасти в смертельное забытье. Меня же пробрала дрожь, холод вокруг снова начал сужать круги, и я, сцепив зубы, взвалил компаньона на себя и понес к выходу.

На улице было прохладно, однако в сравнении с заледенелым подвалом ночной воздух показался мне обжигающе горячим. Мой рост и телосложение не были должным образом приспособлены к ношению на руках взрослых высоких мужчин, и я, совершенно выбившись из сил, как физических, так и душевных, со всей возможной аккуратностью опустил Джулиуса на траву за оградой. Должно быть, смотрелись мы со стороны презабавно, только вот, задумавшись на секунду, я послал потенциальных свидетелей к черту. К тому же колени все-таки подкосились, я упал рядом с Джулиусом, вытянувшись во весь рост, и лежал так, пока прикосновение к плечу не заставило меня поднять тяжелые веки.