Мария Доброхотова – Возвращение Дракона (страница 22)

— Фаруха? Фаруха!

Отсчитав второй справа дом, Таня бросилась к нему, утопая по колено в снегу, и жандарм не успел её остановить. Дверь едва подалась, натужно заскрипела, но открылась. Внутри оказалась всего одна комнатка, больше похожая на сарай, и было там едва ли теплее, чем на улице, но в центре было сложено кострище из камней, а в нём остались головешки и зола. В углу виднелась небольшая куча, куда были сложены скромные вещи: пара платьев, белье, миски и деревянная ложка.

Таня вышла из домика в самом скверном расположении духа и плотно прикрыла дверь.

— Ну что, тэссия? Поедем уже в Илибург, а?

— Помолчи! — отмахнулась Таня.

Она опоздала. Это было совершенно ясно. Кто-то обитал в этом сарайчике с земляным полом, но выжить в нём зимой, пусть и такой мягкой, как илибуржская, было невозможно. Таня вылезла на грязную тропинку, а потом и из переулка, осмотрелась. Она сама не понимала, насколько важным было для неё найти Фаруху и помочь ей, несчастной девчонке, которая когда-то спасла испуганную незнакомку без лишних вопросов. Нить за нитью Илибург что-то обрывал в её сердце, монотонно и безжалостно. Её слух уловил пение и смех, и звуки эти так не совпадали с внутренним самоощущением, что вызвали острый приступ раздражения.

Это были дети. Одетые кто как попало, они прыгали на заснеженной улочке кирпичного района и вопили какую-то то ли песенку, то ли считалочку. Они не знали иной жизни, сытой и благополучной, а были рады тому, что им доступно: погожий день, скромная, но теплая одежка и весёлая песенка. Взявшись за руки, они скакали, кто как горазд, и выкрикивали:

— Мы поймали! Мы поймали! Лапки зайчика устали!

— Замолчите, — попросила Таня, а потом закричала во все горло: — Заткнитесь!

Крик её полетел от дома к дому, раздробился, задрожал. Дети замерли. Обернулись. Из центра их круга показалась сначала лохматая голова, а потом в нём встал взрослый человек. Женщина в рваном пальто и перчатках без пальцев.

— Фаруха? — едва выдохнула Таня. Она сорвалась с места, подбежала ближе. — Фаруха, это ты?

Женщина склонила голову на бок, словно сова, задумалась.

— Что вы, тётенька, это зайчик! — сказала одна девочка.

— Сама ты зайчик, глупая! — одернул её мальчишка. — Это Безумная Клара.

— Тётенька, а зачем вы так кричали? — спросил кто-то третий.

Женщина склонила голову к другому плечу, а потом вдруг просияла, широко улыбнулась, и стало заметно, что за шесть лет она успела лишиться нескольких зубов.

— Фаруха, и верно! Меня звали так когда-то.

Таня облегченно и счастливо рассмеялась. Дети сначала замерли настороженно, а потом тоже разразились смехом и запрыгали.

— Тэссия? Мы точно эту женщину искали? Может, поищем другую? — тихо спросил жандарм.

Таня посмотрела на него, и у жандарма разом пропали все вопросы.

— А куда мы едем?

Фаруха сидела в экипаже, закутавшись в тёплое пальто с меховым воротом, и с выражением чистейшего восторга и доверчивости смотрела в окно. Мангон предлагал выделить им автомобиль, но Таня отказалась: машины всё ещё оставались невиданной роскошью, и в глуши, куда они ехали, вызвали бы только вопросы.

— Ты едешь домой, — ответила она, проглотив мерзкий ком в горле. — Тебя зовут Чада, ты помнишь?

— Чада, — повторила Фаруха, наклонив голову, словно совёнок. В её глазах плескалось весёлое безумие, и Тане от вида её становилось тоскливо. — Точно! Была такая девушка. Красивая. Она взяла мои украшения и моего мужа. Постой! У меня же никогда не было украшений…

Таня вздохнула, спрятала руки в карманы куртки и съежилась, как будто пытаясь скрыться от человеческой трагедии, что разворачивалась у неё на глазах. А Фаруха, как ни в чём ни бывало, продолжила смотреть в окно.

Экипаж въехал в земли Бенних, когда солнце уже клонилось к горизонту, а к деревне Тер-Эску подъезжали по темноте. Здесь было намного больше снега, чем в столице, и деревья стояли по обеим сторонам дороги, похожие на привидения. И дорога здесь была занесена сугробами, неровная, в самый раз для лошадей и экипажа с большими колесами, машина бы застряла в первом же сугробе.

Имение Мейеров представляло собой печальное зрелище. Наверняка раньше за подъездной аллеей ухаживали, и деревья смыкались верхушками, образуя длинный коридор. Сейчас же дорога проходила через неопрятный лесок, и в темноте нельзя было разглядеть былой красоты. Двухэтажный особняк выступал из ночи мрачным камнем. Свет горел в одном-единственном окне, отгороженном бордовыми шторами. Маленький огонёк посреди ледяной темноты.

Таня повернулась, чтобы подать руку Фарухе и помочь ей выбраться, и сердце её на мгновение замерло. Что-то изменилось в Фарухе, почти неуловимое, и в то же время очень важное. Из глаз пропал безумный блеск, зато поселились страх и безграничная грусть, а лицо стало хмурым.

— Ну же, — Таня улыбнулась, пытаясь подбодрить, — пошли.

Фаруха положила пальцы в её протянутую ладонь легко, почти изящно, и вышла из экипажа, придерживая платье. Она двигалась по заснеженной дорожке медленно, хотя снега было не так уж много, и с каждым шагом как будто трескалась и осыпалась заскорузлая корка, которой она покрылась в Илибурге. Фаруха смотрела вперед, на закрытую дверь, и в лице её появилось радостное ожидание.

— Постучишь? — спросила Таня, и та отрицательно махнула головой. Тогда Таня сама подняла и опустила стукало на дубовую дверь. Стук разорвал ночное спокойствие, но дом оставался молчалив. Тане пришлось напомнить о себе еще и еще, прежде чем за дверью послышались шаги и приглушенное бормотание.

— Ну кого еще принесло в такой час?

— Добрый вечер, дэстор! — нарочито бодро прокричала Таня. — Меня зовут Татана, я из Илибурга. Со мной Чада Мейер.

— Кто? Чада живёт в столице и дел с нами не имеет. Идите, откудова пришли.

Таня почувствовала, что незнакомец за дверью сейчас уйдет, и обрушила на неё кулак:

— Нет! Постойте. Нас здесь двое, две женщины. Просто посмотрите. Мы замерзли, устали и совершенно не опасны. Нельзя же не пустить Чаду домой!

Ответ поступил не сразу. Спустя бесконечно долгие минуты заскрипели засовы, и дверь наконец приоткрылась. Таня толкнула Фаруху в луч света, что упал из тёплой прихожей на крыльцо, чтобы её можно было рассмотреть.

— Дядюшка Мор! — вдруг проговорила Фаруха, и радость озарила её лицо.

За дверью оказался невысокий пожилой мужчина в опрятном костюме. Голова его была совсем седой, а спину согнули годы и усердный труд. Он сощурился, вглядываясь в лицо женщины.

— Чада, правда ты что ли? — наконец спросил он.

— Я, дядюшка Мор.

— Ты как-то скверно выглядишь для той, что жила в столице, — с подозрением протянул Мор.

— Жизнь со мной обошлась жестоко, дядюшка, — грустно улыбнулась Чада, демонстрируя отсутствующие зубы.

— Пропустите нас внутрь? Мы ехали целый день и сильно замерзли, — вклинилась Таня. — А мы вам всё расскажем.

Мор заколебался, а потом предупредил, наставив на них дрожащий палец:

— Если что, у меня есть ружьё.

— Мы это учтём, — с улыбкой пообещала Таня.

Чада прошла внутрь с той уверенностью, с которой люди входят в собственный дом. И пока её спутница крутила головой, она скинула с плеч пальто и не глядя повесила его на крючок, как будто проделывала это тысячу раз. Не дожидаясь приглашения, Чада прошла внутрь, мимолетно поглаживая стены, комоды и рамы картин кончиками пальцев.

— Эй, постойте, — возмутился было Мор, но Таня удержала его одним движением руки.

— Не мешайте. Она так долго возвращалась домой.

На втором этаже в большой комнате со старомодными обоями, большой кроватью с деревянными столбиками и пыльными коврами нашёлся ещё один обитатель поместья. Он сидел в глубоком кресле под горящим тверанью торшером и книгой в руках, однако не читал её, а уставился невидящим взглядом вперёд. В таком виде его и застала Чада, когда открыла дверь. Мужчина встрепенулся, книга упала на пол.

— Кто вы? Как вы сюда попали?

— Папа? — спросила Чада, и голос её дрожал от слёз. — Папочка, ты узнаешь меня?

— К-кто вы?

— Я… я же… — она вдруг запнулась, завращала глазами, в ужасе поднесла руки к лицу. — Я… не знаю.

Тут вперёд выступила Таня. Она осталась в обитой мехом курточке и высоких сапогах, которые оставляли мокрые следы.

— Она твоя дочь, бесчувственный ты урод. Та самая, которую ты оставил на улицах Илибурга и которая чудом там не сдохла, — Таня говорила, едва сдерживая гнев, ощущая кожей, как оживают под курткой хищные лилии. — Она вернулась домой. И если ты её прогонишь, видит Великая Матерь…

Но Конто Мейер и не думал её прогонять. Он скривился, от чего стал совсем не привлекательным, закрыл лицо руками и застонал. Таня не питала иллюзий: навряд ли его замучила совесть, скорее он ожидал новых проблем. Чада в тот же момент будто очнулась ото сна и бросилась к нему.

— Какой дурак… Влезть в такую авантюру! С чего я только решил, что всё обойдётся, — глухо говорил Конто…

Таню передернуло. Она не верила в раскаяние человека, который знал, что где-то на улице замерзает его дочь и ничего не сделал для того, чтобы помочь ей, но вполне верила, что ему себя жаль. А бедной Чаде и того хватит. Не любви, так тёплого крова и зависимости от неё брошенного старика.

— Ты здесь один? — Таня вытащила Мора за дверь и теперь спрашивала с него жестко и холодно.