Мария Чурсина – Проклятье (страница 32)

— Он тебя не убьёт. Сразу — не успеет. А потом я тебя вытащу, я же сказал. Иди уже.

Маша развернулась и бросилась прочь. Она тут же потеряла дорогу, заблудилась в переплетении тропинок, наткнулась на высокое надгробье в виде ангела, которое точно не видела прежде. Остановилась, чувствуя, как паника подступает к горлу. Миф её не догонял.

Со всех сторон пейзаж был примерно одинаковый. Она стояла в низине, и ни сторожки, ни высокой наружной ограды не видела. Идти обратно Маша боялась — вдруг в узком проходе её встретит Миф. Талант талантом, но в драке со взрослым мужчиной она не победит.

Тогда она прислушалась: в ветвях деревьев шумел ветер. Эти деревья были старыми, такими же старыми, как само кладбище, они прорастали сквозь мёртвых, и в другой раз Маша стала бы параноидально прислушиваться к каждому. В другой раз — если бы столкнулась с таким деревом где-нибудь в спокойном городе. Сейчас её больше занимало другое.

По всему кладбищу стелился низкий утробный вой, он как туман расползался по земле, заставлял оградки мелко трястись. Маша отступила в самый угол, прижалась к надгробию в виде ангела, но гул добрался до неё и здесь.

Бесполезно. Нужно было срочно выбираться с кладбища, иначе её затянет. Маша чувствовала знакомое покалывание в пальцах. Она попыталась успокоиться — вдох, выдох. Её сумка осталась лежать в машине Мифа. Телефон — там же. У неё не было другого выхода, кроме как выбираться самой. Кого тут звать на помощь?

Выглянуло солнце и чуть разбавило туман в низине. Маша различила покрытый трещинами склеп возле огромной липы — там она точно проходила. За ним само собой нашлось надгробие со стёршейся позолотой.

Гремя цепью, сторож запер кладбищенские ворота. Сел на скособоченную скамейку у дома. Солнце припекало здесь так, что оттаяла ледяная корочка на земле. Он сидел и щурился на солнце, как в последний раз. Как будто мог отогреться.

Миф оставил машину в десяти шагах от ворот и присел рядом, закурил.

— А если она не выберется? — поинтересовался сторож, разминая в пальцах подаренную ему сигарету. Курить он никогда не курил — не ел, не пил и не спал, — но любил ощущение рассыпающегося табака под пальцами.

Миф усмехнулся, тоже сощурившись на солнце.

— Шериф, она выберется. Куда она денется.

— Нет, а если всё-таки не выберется? Люди на это кладбище давно не суются. Только ты. Да и ты уже лет пять не появлялся.

Миф подумал и вывалил из кармана ветровки целую пригоршню амулетов, перепутанных друг с другом так, что уже не распутать. Они почернели, всё до одного: и жёлтый глаз на вощёном шнурке, и прозрачный шарик — внутри него вместо пузырьков теперь был туман, и заяц с пуговичными глазами, и серёжка в форме ангельского крыла, и ещё что-то, что — не разобрать.

— Ну не выберется, и бог с ней, — буркнул Миф и нашарил в кармане летучую мышь с пластиковым оскалом. Поддел брелочное кольцо ногтем и нацепил его на общую связку. Подбросил на ладони. — С каждым разом таскать тяжелее, но они ещё работают. Шериф долго терзал сигарету в пальцах.

— А ты пять лет не появлялся. Пять лет — это же много для человека?

— Как сказать, как сказать, — протянул Миф и затянулся новой сигаретой.

Тёплый дым в горле почти принёс облегчение. Но здесь даже табачный дым пах странно, гниющей листвой и сырым туманом. Миф взглянул на часы и приказал себе остаться ещё на тридцать минут, хотя его тянуло уехать немедленно.

Вскоре он понял, что часы остановились. Ещё бы, на них же не было амулетов. Солнце спряталось за облака, и ледяной ветер затушил огонёк зажигалки. Ёжась, Миф поднялся и прошёлся взад-вперёд перед воротами.

— Куда ты теперь? — спросил Шериф. Когда-то Миф сам научил его этой фразе и ещё десятку подобных. До этого Шериф мог лишь рычать — то грозно, то жалобно. А ещё Миф принёс ему жёлтую звезду, чтобы прицепить к куртке, слева, на грудь.

— Уж точно не в город. — Миф помолчал, вцепившись в прутья ограды, как заключённый в свои решётки. — Я только что угробил девчонку. Если она умрёт, то проклятье уйдёт, конечно, но возникнут другие проблемы. И ещё это идиотское заседание кафедры. В общем, мне лучше исчезнуть. Пусть поищут её и решат, что её съело то чудо из брошенного дома. Сама виновата, нечего было его кормить.

Он обернулся: оказалось, Шериф давно ушёл в дом, и дверь была плотно закрыта изнутри. Выходит, он разговаривал сам с собой. На Шерифа не стоило обижаться: откуда ему знать о вежливости?

Миф лбом прижался к ржавым прутьям и краем сознания ощутил шаги. Первая мелькнувшая мысль — выдержат ли амулеты ещё одну встречу, но он тут же понял, что шаги человеческие, хоть и слегка странные, будто идущий продирался через терновник.

Он увидел её через пару минут — по главной аллее Маша шла, замирая на каждом шаге, рассматривала глинистую дорогу у себя под ногами и делала ещё один шаг. Руки она прятала в карманах.

Миф облизал пересохшие губы. Маша подняла голову и тут же увидела его. Кажется, улыбнулась. Между ними оставалось шагов двадцать — не больше, а он ещё не знал, что ей говорить. Жалких двадцать шагов.

Она пробежала их так, словно могла не успеть. Прижалась к прутьям с той стороны. Слишком уставшая, чтобы говорить, перепуганная.

— Ох, я уже собирался вызывать спасателей, — наконец выдавил из себя Миф. — Будешь знать, как сбегать от меня, ясно?

Её взгляд сделался жалким. На створках ворот звякнула цепь.

— Погоди, я сейчас сторожа позову, он откроет, — сказал Миф и отвернулся, чтобы только не видеть её взгляда.

Маша забралась на заднее сиденье, отказалась от воды и сразу легла, ткнувшись лицом в пыльный чехол. Пахло сигаретами.

— Замёрзла? — спросил Миф чужим голосом.

Она не ответила. Миф так говорил с тех пор, как встретил её у ворот, будто в горле у него застряла рыбная кость, ему плохо, ему больно, а вылезать она не собирается, и даже запить нечем. Этой рыбной костью была она.

— Хочешь, принесу плед из багажника?

Маша снова не ответила. Какого демона ей сдался плед. Так ничего и не дождавшись, Миф вздохнул и завёл машину. Та бодро запрыгала по ухабам.

— Так ты замёрзла или нет? — Он как будто задался целью вытребовать с неё хоть слово.

Маша перевернулась на спину и уставилась в клочок неба за окном. Убегало вдаль чёрное пятно сторожки, из-за облаков снова показалось солнце — холодная монетка в небе. Замёрзла ли она? Это ощущение было не главным и уж точно — не единственным.

— Вы вроде не собирались меня убивать, — сказала она тоже не своим голосом — чужим.

— Я тебя не обманывал, — жёстко произнёс Миф и разом как-то успокоился. Опустились судорожно распрямленные плечи. Маша не могла сказать точно, но ей показалось, что выезжая на трассу, он свернул в другую сторону. Не к городу.

— А что тогда?

— Я сделал всё, как сказал. Он тебя зацепил. Понимаешь, если аномалия слишком сильная, она способна зацепить человека и волочиться с ним хоть в другой город, хоть в другую страну. Так бывает. Он выпьет тебя, ты погаснешь и будешь как все, ясно?

Ей было неясно.

— Почему я должна быть как все?

— Потому что быть как все — хорошо. Потому что паршиво быть лампочкой, на которую слетается всякая пакость. Потому что я так сказал, Маша, демоны тебя побери! — Он в исступлении стукнул ладонями по рулю.

В повисшей тишине машина попала колесом в выбоину и ощутимо дёрнулась. Миф вполголоса выругался и сбросил скорость. Мимо полетели промышленные постройки, частные дома, поползли толстые провода. Только проводив их взглядом, Маша заговорила снова.

— Вы не ответили. Почему?

— Потому что это ты наслала на меня проклятье. А ты не аномалия, Маша. Я тебя просто так не уничтожу. Мой единственный выход — лишить тебя сил. Я сдохнуть не хочу, понимаешь? Что ты заставляешь меня оправдываться! Я знаю, что делаю, а ты должна меня слушать.

Она села, потянулась к передним сиденьям, так что почти коснулась его волос. Сказала в самое ухо:

— Хороший план, наверное. Но вы ошиблись. Я вас не проклинала. Мне бы даже в голову не пришло.

— Ты сделала это непроизвольно. — Учительский тон, которому Маша долго не решалась противоречить. — Одной только ненавистью. Чувством, без слов, без заклинаний. Когда я отказался вытаскивать твою подругу из заброшенной больницы.

Где-то здесь крылась страшная несправедливость, а Маша не знала, как объяснить это ему.

— Нет, неправда, Миф. Я никогда не испытывала к вам ненависти. Даже тогда. Отчаяние, страх — может быть. Потом — злость. Или не знаю, что ещё.

Он вывернул руль так, что машина вильнула по дороге вправо-влево. Миф закрыл глаза. Посидел так, словно считал до десяти, и не секунду обернулся к Маше. В солнечных лучах очки блестели так, что за ними Маша не видела глаз.

— Какая разница, какие названия ты даёшь своим ощущениям. Мы имеем то, что имеем. А имеем проклятье, которое я больше нигде не мог подцепить. Если бы оно было в какой-то из сущностей, его бы так же легко подцепила и ты. И ещё — я не могу передать проклятье тебе, а это может быть в том случае, если у тебя защиты, которых нет, конечно. Ты даже кирпичной крошкой пренебрегаешь, хотя твоим друзьям она очень помогает. Или если ты наслала проклятье сама. Всё сходится.

— Да что сходится? Я не ненавидела вас, можете это понять или нет? Не было ненависти. Я вас любила. И сейчас люблю. На того, кого любишь, можно злиться, можно в пылу ярости говорить, что ненавидишь. Но его нельзя ненавидеть по-честному.