Мария Чурсина – Проклятье (страница 11)

От сквозняка разложенные по партам статьи лениво зашевелили уголками. Маша запоздало возмутилась:

— Сам ты бессильный. Я, между прочим, вчера материализацию смерти нашла! — И поставила жирную точку в конце предложения, которое только что дочитала. Бросила статью.

— Смерти? — живо заинтересовался Рауль. — Что, прямо с косой?

Она отвернулась и буркнула, обращаясь к отшлифованной до блеска парте:

— Без косы. Зато в куртке и с семечками.

Без мрачноватого чердака, без автоматной очереди дождя по стёклам смертёныш казался совсем не страшным и не особенно презентабельным. Чьи дикие фантазии смогли бы вообразить такую сущность?

— Ну ладно. Ты, если с косой увидишь, то скажи мне. Я на эту тему диплом собираюсь защищать.

Философ выронил ручку, вдохнул и забыл выдохнуть.

— Они шутят, — поспешила успокоить его Сабрина и обернулась в сторону по-волчьи ухмыляющегося Рауля. — Прекратите институт компрометировать, учёные недоделанные. Засекли пару призраков в развалюхах и сидят, радуются.

Философ издал непонятный звук, вроде бы икнул, и выбрался из-за стола. Наверное, блики на металлических крышах потянули его к себе, и он исчез за хлопнувшей дверью.

— И ничего не призрак, — сказала Маша, как только дверь хлопнула за его спиной. — Я буду писать о нём статью. Только нужно собрать данные, пересчитать, сделать статистику… и ужасную кучу работы.

— Ясно. Значит, ты будешь торчать на этом чердаке минимум неделю.

Сабрина любила говорить таким тоном, что не поймёшь, то ли изображает сарказм, то ли сердится, то ли просто поддерживает разговор. Маша покачала головой и уткнулась в статью. Напрасно, впрочем.

Все мысли крутились возле мальчишки в мешковатой куртке. Эти мысли грели, она ведь сама, сама нашла его, догадалась. Миф не мог этого не оценить. Ведь не зря же он так улыбнулся ей вчера.

С тех пор Маша просто не могла чувствовать себя плохо.

— Знаешь. — Она зажмурилась и положила подбородок Сабрине на плечо. — Это так интересно. Зря я тогда о Мифе плохо говорила, он ничего так. Он умный.

Та дёрнулась.

— Э, э, вот только этого мне здесь не хватало. Ещё не вздумай. Миф ничего… Ты что, не помнишь, что летом было? Ты в больнице не поняла, какой он?

— Не помню, — жмурясь, подтвердила Маша. — Ну и что плохого? Тогда он просто опасался, что может выйти ещё хуже. У него педагогические обязательства. Он действовал правильно, хоть и бесчеловечно.

— Нет, он злился потому, что ты его обставила. Ты его не послушалась и победила.

— Сабрина, это глупо…

Та знаком запрета подняла ладонь с растопыренными пальцами.

— Ну вот, теперь ты его защищаешь. Всё, я отказываюсь разговаривать про твоего Мифа. Разговаривай о нём с кем-нибудь другим. И жаловаться потом не прибегай. — Она показательно отгородилась статьей.

Маша вздохнула и бессмысленно уставилась в тетрадь. Если Сабрина сказала, что не будет разговаривать, значит — не будет, хоть пытай её. Скоро вернётся Эмануил Поликарпович, и всё начнётся заново.

Что вы знаете на самом деле?

— Что ты знаешь на самом деле?

Сабрина нехотя отвернулась от текста, и в её взгляде всё ещё читалась ненависть к Мифу.

— Я всё задаю себе этот вопрос. Выходит, я ничего толком не знаю, — вздохнула Маша.

— Может, ты любишь кого-нибудь?

— Я тоже думала об этом. Но, понимаешь, я не уверена, что вообще понимается под термином «любовь».

И грянул звонок. И в аудиторию вернулся философ.

Лаборатории располагались на нулевом этаже — вниз по узкой лестнице, мимо архива, мимо старой канцелярии. На ходу Ляля зажигала свет. Она вела рукой по стене и нажимала на все выключатели подряд. Загорались белые длинные лампы под потолком, гасли, загорались снова. Тени прятались по углам.

Фантомы конечно безвредны, но столкнуться с каким-нибудь из них в тёмном коридоре — мало удовольствия. В самом конце коридора, в его тупиковом ответвлении была приоткрыта дверь.

— Есть кто живой?

Там тоже горели белые лампы, и ещё несколько — фиолетовых и красноватых. Под ними сидел Мартимер, ковыряющийся отвёрткой во внутренностях прибора.

— Я пирожков принесла. — Ляля бухнула пакет на первую же подвернувшуюся поверхность. — Там такой дождь. А ты всё тут сидишь.

Она устроилась тут же и принялась отжимать волосы. Вода капала на белые плитки пола.

В подвальной комнате было светло и тихо, только слышно, как дождь барабанит по карнизу. Занятия давно кончились, курсанты разбежались, кто по лабораториям, кто в архив, кто в библиотеку. Ляля от всей этой науки была такая голодная, что не заметила, как сжевала все пирожки, кроме одного. И чтобы не сжевать последний, её потребовалась вся воля.

— Ну как с курсовой? Лепится что-нибудь? — спросила она, вытирая об салфетку жирные пальцы. Отвёртка сорвалась и отлетела под невнятное бормотание Мартимера.

— Нормально, — сказал он, рассматривая длинную царапину на ладони. — Помнишь, прогуляли лекцию Максима? Одна такая ерундовина чуть не взорвалась.

Дождь то прекращался, то начинался снова. Ляля разгуливала по лаборатории, тыча пальцами во всё, что подворачивалось. Мартимер рассказывал ей о законе обратного отклика и о том, как низвести погрешности измерений до нуля, а потом об особенно изощрённой статье в уголовном кодексе.

Если общаться с ним — можно не готовиться к завтрашним семинарам.

— Слушай, а что это?

В коридоре послышался тихий говорок, будто читали молитву. Голос делался то громче, то тише, но слов разобрать было невозможно.

Ляля ткнула в большую алую кнопку на приборе странного вида. По счастью прибор оказался нерабочим.

Мартимер молча сунул вилку от прибора в розетку. Загорелся и тут же с утробным гулом погас голубоватый экран. Мартимер принялся отвинчивать крышку заново.

— Сказано же им было, чтобы не тащили на трудные случаи. Нет, тащат. Любители забивать гвозди микроскопами, блин. Это шептун, не обращай внимания.

Ляля села рядом с ним на край стола, поболтала ногами.

— Ты ещё будешь учить меня, что с ним делать!

Мартимер поднял голову.

— Он часто приходит по вечерам. Иногда мне кажется, я разбираю, о чём он говорит. Что-то о вечере, музыке и зелёном платье в чёрных звёздах.

Он увидел пирожок на соседнем столе и отставил прибор в сторону.

— Соль и кирпичная крошка есть? Отпугнём его хоть на время. — деловито осведомилась Ляля.

— Есть масло чёрного тмина, оно гораздо лучше по многим показателям. — Мартимер кивнул на маленький холодильник в углу.

— Тьфу на тебя!

Она сидела на лестнице — три ступеньки вверх, и будет шестой этаж. Рядом, ссутулившись по-беспризорному, устроился мальчик в мешковатой куртке и безостановочно хрустел семечками. Как только их запас, зажатый в ладошке, подходил к концу, он лез в карман за следующей порцией.

Прозрачным осенним днём дом не молчал, дом говорил сотнями голосов и шагов, наперебой. В узкие окна лестничных площадок заглядывало паутинно-серое небо. Между Машей и стеной протиснулась женщина с двумя пакетами.

— Девочка, не сиди на бетоне, простудишь себе всё. — И жизнерадостно махнула пакетом.

Они его не видели — почти никогда. Наверное, до тех пор, пока он сам не решал, что им пора бы его увидеть. Они топтали чёрную хрустящую шелуху, и не замечали даже этого.

Ещё он никогда не говорил. Если Маша садилась рядом, он заглядывал ей в глаза и улыбался, как улыбаются искривлённые рты мёртвых. Она ему тоже улыбалась — на всякий случай.

В сумке лежали последние расчеты. Маша думала, что больше сюда не вернётся — отработанный объект. Жители дома странным образом привыкли к ней, и подростки со скамейки здоровались по вечерам — два раза. Когда Маша приходила, и когда уходила — тоже. Здоровался и старик, который сидел на раскладном табурете рядом с почтовыми ящиками. Люди быстро привыкают к новым соседям.

Она уже почти ощущала этот дом своим, когда в сумерках бродила по коридорам, угадывая, за какими дверьми жилые квартиры, а за какими — нет.

Она жалела, что не умеет рисовать. Как хотелось иногда запечатлеть эту воплощённую смерть, чтобы показать Сабрине и остальным, чтобы они хмурились, разглядывали, чуть-чуть не верили. Она бы положила рисунок в самую нижнюю папку самого нижнего ящика и нашла бы лет через пять.

Сфотографировать всё равно не выйдет. В лучшем случае на снимке отпечатается расплывчатое пятно. В худшем — вообще ничего. Железные прутья перил, зелёная краска на краях ступенек.

Маша поднялась, удобнее устраивая на плече ремешок тяжёлой сумки.