Мария Чурсина – Дети закрытого города (страница 34)
В голосе переливалась всеми цветами радуги гордость. Ещё бы — серийного убийцу поймать. Мысли разбегались, разлетались от Антона цветными вспышками, и он никак не мог сообразить, какие ещё дела Март успел повесить на несчастного мага, и вообще откуда он это всё выкопал.
— Стой. Не спрашиваю, зачем. Маньяк, так маньяк, демоны с тобой. Я только не пойму, как он его убил. Я… да никто раньше такого не видел. Паренёк был как живой.
— Да, это, конечно, хороший вопрос. И мы работаем над этим. Работаем. — Март с самым суровым видом шмякнул по столу ладонью. — Ладно, поболтали, и хватит. Нужно браться за дело.
Антон хорошо знал, что последует за этой фразой. Март спуститься в кафетерий на первый этаж, там будет цедить кофе и, цепляя то одного, то второго слушателя, рассказывать о том, как блестяще поймал серийного убийцу, и раз от разу ловко отделываясь от вопросов о том, как он, собственно, вышел на его след.
— Темновато здесь, — пробормотал он напоследок и вышел.
В кабинете давно повисла туманная поволока.
В школе было сумрачно от низко повисших туч, даже первоклассники оглядывались затравлено, притихали. Директорский кабинет оказался заперт, но в коридоре Вету поймала Лилия. Завуч была не то что белая — прозрачная, как белёсая дымка над городом, и без шали. Сегодня — без шали, как будто бы в трауре. Тёмно-зелёная блузка и юбка в тон, сильно ниже колен. Раньше Вета не замечала, как скорбно выглядят руки Лилии, сцепленные в молитвенном жесте у груди.
— Большая трагедия, — сказала она в голос, не замечая, с каким ужасом смотрят на неё мамы первоклашек.
Вета нащупала рядом с собой подоконник и удержалась, не села на стул вахтёрши, хоть та и вскочила, решив, наверное, уступить место.
— Родители говорят, она вечером ушла гулять и не вернулась. Утром нашли её тело в реке, недалеко от набережной. Пока что говорят, что она сама…
Вета всё-таки села на неприятно нагретую чужим телом подушечку. Убрала с лица волосы — она только что вошла, не успела ни снять плащ у себя в подсобке, ни расчесаться. Наверное, пятиклашки уже ждут под дверью, донельзя серьёзные прижимают учебники к груди.
— Почему? — спросила Вета.
— Её травили в школе, вы должны бы знать. Наверное, девочка не выдержала. — В голосе Лилии больше не было похоронной скорби, но Вета подумала, что ей очень бы пошло выступать на похоронах: «Мы все запомним усопшего как прекрасного человека…» человека? Мага?
В голосе Лилии теперь было только назидание: «Вы плохой учитель. Плохой, самый отвратительный».
— Я знаю, но она бы сказала мне.
Лилия выразительно поджала губы. Учителя, как и актёры, — поняла Вета, — всё должны делать очень выразительно, чтобы их поняли правильно. Чтобы никто не упустил воспитательный момент.
— Она бы сказала вам, что собирается покончить с собой?
Жутко непедагогично обсуждать такие темы прямо в холле — мамы дёргают первоклашек за руки, уводят их подальше. Дети оборачиваются с интересом. Вряд ли они понимаю, о чём речь, но если запретно, значит интересно, разве нет?
Вета вспомнила, как гуляла ночью по набережной, но позже ушла оттуда. Вот бы ей задержаться…
— Да. Она бы сказала. Мы с ней часто разговаривали, — выпалила Вета без тени сомнения.
«Вы обещаете любить меня?»
Она похолодела. Мурашки побежали по спине, пальцы вцепились в колени, оставляя, наверное, царапины и синяки.
«Обещаете?» — требовала Рония, а за её спиной влажно ударялась о бетонный парапет Сова.
— Я не знаю, — вздохнула Лилия, разом превращаясь в уставшую и почерневшую от переживаний, немолодую уже женщину. Потёрла переносицу. — Неужели вы не видите, что происходит? Это страшно, страшно.
— Так сделайте что-нибудь, — закричала Вета в голос, потому что вдруг явственно ощутила, что за маской усталости и горя Лилия прячет что-то другое. Маску срочно требовалось сорвать, было очень важно увидеть её настоящее лицо, но Вета опять готова была скорчиться от беспомощности.
Осознание прошло внезапно, как проблеск молнии в небе — они взяли её только для того, чтобы всё на неё свалить. «Неопытный педагог. Не умеет работать с детьми. Не досмотрела…» И поэтому ушла Жаннетта. И поэтому так взвыл директор, когда Вета принесла заявление.
Жаннетта сказала: «Потому что ты ничего не знаешь. Ты из другого города».
— Сделайте хоть что-то, — зашипела она сквозь зубы. От неё уже шарахались, как от прокажённой. И вновь вошедших в холл утаскивали прочь: вдруг свихнувшаяся учительница примется швыряться вещами! — Вы же знаете, что здесь происходит. Я вижу, вы знаете! Почему вы ничего не делаете? Дети умирают.
Лилия шагнула назад, поправляя очки. Не испуганная, нет, ни капли. Она снова притворялась, и на этот раз притворялась ошарашенной — ну разве можно так вести себя, Елизавета Ник…
— Что с вами? Понимаю, переутомились, но нужно же держать себя в руках, Елизавета Николаевна. На вас вообще-то дети смотрят. Идите умойтесь. Или нет, лучше идите домой, отдохните там. Я попрошу Розу провести ваши уроки, она сумеет.
Бескровные губы сжались в презрительную линию, и Вете захотелось вцепиться ногтями в её бесстрастное лицо, в маску, которая выражала всё, что нужно, и скрывала всё, что нужно. Сердце бешено колотилось о черепную коробку, и туман застилал глаза. Не белёсый, как над городом, — чёрный туман ярости.
Она почти слышала, как шептались за спиной. Почти видела перекошенные, жадно повёрнутые в их сторону лица. Мелькнула мысль — если выставить себя совершенно сумасшедшей, может, её выгонят из школы насовсем? Обязаны же будут выгнать. Сладкая мечта.
— Я не уйду, — сказала Вета, успокаивая сбившееся дыхание. — Я останусь. У меня сегодня урок с моим классом.
Она уходила по коридору, мимо распахнутых дверей, и каблуки норовили подвернуться. Первоклашки прижимались к стенам.
В коридорах школы шумела большая перемена. Меловая пыль и просто пыль стояла в воздухе пеленой, и Вета открыла окна в кабинете, чтобы хоть немного проветрить. Цветы пришлось переставить на парты, а самой закрыться в подсобке — уже по-настоящему осенний ветер пробирал до костей.
Она опустилась на своё место за столом, бросила беглый взгляд на кленовую аллею, и почти сразу же заметила Антона. Сердце больно укололо. Она схватила плащ и, кое-как заперев кабинет, слетела по лестнице вниз. Вета не знала, сколько Антон там уже стоит — может быть, собирается уходить?
Дети цветным потоком шапочек, курток и ранцев неслись к выходу из школьного парка. Монохромные и серьёзные старшеклассники стояли у спортзала группками, ёжились под осенним ветром, поднимали плечи, но в школу не шли.
— Привет, — сказал Антон простуженным голосом. — А у вас, оказывается, кого попало в школу не пускают.
Она попыталась улыбнуться — и так прекрасно знала, что не пропустить его вряд ли кто-то смог, разве что повозмущались бы вслед.
— Ага. Меня саму сегодня пытались выгнать.
— …Ещё она меня ущипнула, и я потом потеряла жёлтый фломастер, — увлечённо рассказывала маме девочка с двумя бантами в рыжих волосах. Мама увлекала её за руку дальше, к воротам.
— А где ты его потеряла?
— Там, где сидела.
— А где сидела?
Голос почти утих, но Вета видела, как девочка пожала плечами:
— Да везде.
Они оба смотрели на девочку, та подпрыгивала на каждом шагу, и волосы её были такого же цвета, как опавшие листья. Смотрели, может быть, потому что слов друг для друга больше не было.
— Знаешь, что, — сказала Вета, непривычным чужим жестом потирая шею. — Прости. Я вчера перегнула палку. Я не хотела, чтобы ты уходил. Ты мне нужен.
Улыбаться было невыносимо, от этого ныли губы и зудели виски. Ветер давно залез под плащ и сидел теперь там, притихнув, но всё ещё холодный и злой. Вета сложила руки на груди, чтобы сохранить остатки тепла.
— Ты прости, что я наговорил тебе всякого. По-идиотски вышло, понимаю. И рассердилась ты за дело.
Ей было жутковато смотреть в его лицо — как будто смертельно больного, всего в тёмных тенях. Вета вспомнила, что хотела уехать, вспомнила свою сегодняшнюю догадку, потом — что ей предстоит урок с восьмым «А», и ей стало совсем невыносимо.
— Пойдём прогуляемся, я уже видеть не могу эту школу.
Она подумала и взяла его под руку. Если из окна на них смотрит Лилия — пусть пойдёт красными пятнами от злости. Демоны с ней и с её непедагогичностью.
Удивительно, но за кованой оградой захотелось дышать, пусть и сумерки лежали на крышах домов похоронной шалью, прямо сейчас ей хотелось дышать и жить дальше. Ещё три часа до урока со своим классом. Что она им скажет?
— Я слышал про Ронию, — сказал Антон. — То есть, как услышал, так и приехал. Она же из твоего класса, да? Как обстановка?
Растворялись в серой мути тумана цветные дети, рассыпались, как горох из мешка, из ворот школы и тут же скрывались, таяли, разбегались по подворотням. Посреди тротуара замерли две подружки, коса одной расплелась совсем, и пряди блестящих волос лежали на плече. Они бросились в сторону, через дорогу.
Вета ощутила на своей спине тяжёлый взгляд здания из белого кирпича. Школа. Уехать можно куда угодно, но взгляд раззявленных окон всё равно останется за левым плечом.
— Если бы могло быть ещё хуже, я бы сказала так. Но всё по-прежнему. Лилия корчится, от меня шарахаются ученики. Я вчера собиралась всё решить одним разговором, а сегодня я не знаю, о чём с ними говорить.