Мария Чернышова – Время скитальцев (страница 92)

— Приветствую тебя, Алессандро сын Джезарио рода Гвардари. Правитель Виорентиса Нагорного.

Слова горчили, не желая идти с губ.

Ответной фразы не прозвучало. Новый герцог Гвардари не удостоил приветствием свою Саламандру. Впрочем, иного она и не ждала. Здесь, за затворенными дверями можно было не соблюдать этикет. Герцогу можно.

Оттавиано Таорец следил за этой сценой, странно искривив губы.

— Рамаль, разошли гонцов, — приказал он. — Через час Малый Совет должен быть здесь, под дверью в полном составе. А Меллерманн через четверть часа. И Руджери.

— И Верратис, — быстро добавила Эрме, готовясь отстаивать свои слова с боем.

— Зачем тащить сюда этого ксеосского выскочку? — пробормотал герцог Алессандро.

— Она права, брат, — прервал его Оттавиано. — Мы должны удостоверить естественность смерти так, чтобы не осталось сомнений. Пусть будут оба.

— Что ж, — голос маэстро Руджери был печален и строг, как подобало ситуации и его роли в ней. — С полной уверенностью могу подтвердить, что кончина его светлости вызвана причинами пусть и прискорбными, но все же же предсказуемыми и объяснимыми. Увы, возраст взял свое…

Он прикрыл дверь спальни, куда перенесли тело почившего герцога, и, подобрав полы своего просторного черного одеяния, с почтительным поклоном остановился перед Алессандро. В галерее гудели голоса: Совет явился и в волнении ожидал возможности войти. Сдерживали людское нетерпение лишь правила этикета да присутствие Двуручного Акселя, который, коротко переговорив с Таорцем, вышел в коридор и воздвигся безмолвным каменным истуканом, какие в в древние времена, говорят, ставили перед склепами для охраны. Эрме всегда интересовало: кого от кого охраняют эти статуи? Покой мертвого или безопасность живых?

Единственный, кого этот неподкупный страж допустил внутрь помимо лекарей, — канцлер Серджио Дамиани, стоял у окна, глядя на просыпающийся город. Лицо его было задумчиво-сосредоточенным, брови слегка морщились.

Дед доверял Дамиани. Считал его человеком надежным, пусть порой и чрезмерно осторожным. «Риск он не любит, но голова у него варит, как котел голодного греардца, укравшего у соседа козу: аж крышка подпрыгивает от жара». Вот сейчас канцлер явно уже просчитывал развитие событий, словно на игральной доске. Эрме была, пожалуй, рада, что он здесь. Она жутко боялась что-то не учесть в той новой партии, что вот-вот начнется в Тормаре.

Дядя Сандро кивнул и что-то пробурчал под нос. Он сидел в кресле, сгорбившись и постукивая кулаком о ладонь. Эрме надеялась, что Сандро сможет сдержать обуревающие его чувства и не сорвет свою боль на ком-нибудь, неудачно подвернувшемся под руку.

— Ну, а вы, маэстро Верратис? — Оттавиано Гвардари стоял, прислонившись к креслу брата, и его невысокий рост создавал сейчас интересный эффект: Таорец мог видеть каждого в комнате, его же, полускрытого тенью высокой резной спинки, рассмотреть было сложно. И вряд ли это было случайно. — Что скажете?

Дамиани без сомнения услышал вопрос Таорца, но проявил свое внимание лишь едва заметным одобрительным кивком. Человек мира, как ни странно, всегда ладил с человеком войны.

Руджери едва заметно поморщился и бросил на Эрме взгляд, полный скрытого укора, словно подозревал, что именно его благородная ученица причастна к тому, что сейчас это место скорби превратится в балаган. Он нарочито поправил свою круглую шапочку, коснулся рукой тройной ректорской цепи и сложил руки на груди, словно готовясь принимать экзамен у нерадивого ученика.

Эрме сделала вид, что не заметила упрека. То, что должно быть сделано, будет сделано.

Оппонент маэстро Руджери, ксеосский лекарь Теофилос Верратис не так давно перебравшийся в Виоренцу по приглашению герцога, дабы возглавить кафедру «кровавой науки», как пренебрежительно называли хирургию сторонники «чистого лечения», выступил вперед, вскинув голову так резко, что темные густые волосы разметались, и одинокая прядь ярко-алого цвета словно зажглась под утренним солнцем.

Теофилос Верратис, по прозвищу Собиратель костей, на вид совершенно не соответствовал своей кровавой и мрачной профессии. Это был крепкий человек с веселыми глазами, небрежными манерами и еще более небрежной, но умопомрачительно яркой одеждой. Все это противоречило самому образу лекаря — строгого мудреца, стоящего меж жизнью и смертью.

Но за человека говорят его дела. А дела Верратиса прославили его имя по всему Пурпурному морю.

Начав практику флотским костоправом на ксеосской галере, он быстро сделался известен, как искуснейший мастер по сращиванию почти всего, что можно в человеке сломать, и заживлению того, что было покромсано клинком. Однако на взлете своей карьеры, уже став главным лекарем всей флотилии Астродисса Великого, он внезапно покинул Город Звезды и отправился путешествовать.

Что изначально заставило его пуститься в скитания — зависть ли коллег по ремеслу или неутолимая тяга к перемене мест и впечатлений? Кто знает. Но одно было ясным, как день: Теофилос был неуёмен и в поиске знаний и в тщеславии. Он жаждал быть не просто известным, но первейшим в свете врачевателем, и эта потребность путеводной звездой привела его в старейшую на континенте школу и заставила ни много ни мало как вступить в противоборство с признанным светилом — ректором Руджери. И борьба эта велась с полной самоотдачей и напряжением ума и сердца.

Вот и сейчас Верратис явно имел что сказать.

Все это время он наблюдал за маэстро Руджери с почтением, которое многие бы назвали преувеличенным, а иные — издевательским. Он, словно ручной скворец, бродил за маэстро по герцогской спальне, внимательно следя за всеми без исключения действиями Руджери так, словно ничего иного в мире не существовало. Даже голову по-птичьи склонял к плечу, глядя, как Руджери осматривает тело, ища возможные тайные уколы и ранки, как подносит свечу к глазам покойного, исследуя белки и радужку, как разглядывает ногти и язык, как, испросив разрешения, сжигает прядь волос Джеза и растворяет пепел в своем секретном составе и как водит над телом маятником из лунного грейта, выискивая намеки на внутренние повреждения.

Руджери такое обостренное внимание и льстило, и бесило одновременно, но высказать возмущение было не ко времени, и потому он лишь поджимал тонкие бледные губы и потирал подбородок. Будь его воля, он немедля бы вытурил соглядатая прочь. И половина ученого собрания Школы с этим бы согласилась. Зато вторая половина бросилась бы на первую с обвинениями в косности и глупости.

Будь Эрме не так поглощена собственным горем, она бы нашла это скрытое противостояние даже забавным. Но сейчас нужны были лишь ответы, которые могли дать эти двое.

— Что ж, — произнес Верратис. — Я со всем вниманием наблюдал за своим глубокоуважаемым ученым собратом и должен сказать, что на три четверти согласен с его выводами.

На миг наступила тишина. Очень опасная тишина, не обещавшая ничего доброго.

— На три четверти? — в недоумении спросил Сандро, — Это как понимать?

Руджери, у которого и так лицо стало кислее лимона, когда его, ректора и придворного медика запросто назвали «ученым собратом», стиснул зубы в едва сдерживаемой ярости.

Но Верратис нисколько не смутился.

— Я согласен, что наиболее вероятной причиной смерти его светлости является возраст и нездоровое сердце, но…

— Но, –напряженно повторил Сандро, выпрямляясь в кресле.

— Видите ли, ваша светлость, я убежден, что полное установление причин смерти невозможно без внутреннего исследования.

— Чего? — пророкотал Сандро. Кулак замер на ладони. — Какое еще внутреннее исследование?

— Мой ученый собрат, — с непередаваемой язвительностью ответил Руджери, — имеет в виду практику вскрытия…

— Что-о⁈ — Сандро словно подбросило в кресле, и он вскочил и ринулся на Верратиса, напрочь забыв про герцогское достоинство. — Ты что задумал, лекаришка? Вскрывать, подлая твоя душонка? Отца⁈ Великого герцога Гвардари⁈ Он что, бродяга? Или может, висельник, тело которого отдали Школе на посмертное растерзание⁈ Я из тебя сейчас лепешку сделаю, и вскрытие не понадобится!

Он сгреб Собирателя костей за цыплячье-желтую рубашку и затряс, словно балаганную куклу. Эрме едва не бросилась между ними, но вовремя опомнилась: Сандро отшвырнул бы ее в сторону, с легкостью и без раздумий.

Дамиани протестующе вскинул руку. Руджери мстительно улыбнулся.

— Стой, брат, стой!

Единственный человек в мире, способный остановить разъяренного Сандро, не медлил. Оттавиано шагнул из-за кресла и с кажущейся легкостью сжал запястье брата.

— Этот человек недостоин твоего гнева! Он лекарь и мыслит, как лекарь, но ты… ты герцог!

Сандро остановился и выпустил Верратиса, словно зачарованный уверенным голосом младшего брата. Ксеоссец, бледный, как мел, шатаясь, отступил на шаг и вскинул голову, ожидая продолжения.

Оно последовало. Оттавиано дождался, пока брат тяжело опустится назад в кресло, и неторопливым шагом направился к Собирателю костей.

— А ты, лекарь, помни свое место. Ты призван ради дела, так отвечай же прямо и разумно. Есть ли у тебя подозрение, что герцог Гвардари умер не своей смертью? И если есть, на каком основании оно зиждется?

— Нет, господин, — признался Верратис. — Но думается, что полагаться лишь на лунный грейт чревато. Он не способен дать однозначный ответ.