Мария Чернышова – Время скитальцев (страница 25)
— Да лучше в обитель! — сгоряча выкрикнула Эрме и вылетела прочь из кабинета, рванув дверь так, что часовые легионеры снаружи подались в стороны.
— А ну вернись! — запоздало крикнул ей вслед отец, но она и не подумала. Промчалась по дворцовым коридорам, по парковым дорожкам к двери башни, преодолела, бешено стуча каблуками все девяносто семь ступеней до верхнего этажа, ворвалась в свои покои, громыхнув дверью о стену и упала в кресло. Поискала глазами вино — не нашла, зато откупорила склянку с настоем игольницы, на глаз плеснула в стакан и залпом выпила. Язык и горло словно обожгло, сотни игл вонзились в вены изнутри. Сердце бешено заколотилось и… внезапно успокоилось, унялось, забилось ровно. Туман ярости рассеялся.
Эрме откинулась в кресле и начала думать. Мысли сделались здравыми и оттого невеселыми. Такими они остались и наутро. Выбор был несладкий. Если она продолжит настаивать, разъяренный дед может и выполнить угрозы. Потом, конечно, пожалеет о таком поступке, но сколько до того момента ей придется проторчать за унылыми монастырскими стенами?… Жизнь там, конечно, спокойная и размеренная, но по сути — тоска смертная. Эрме не чувствовала ни малейшего желания затворяться где-нибудь, кроме собственного кабинета, и отмаливать несовершенные прегрешения в вечном безмолвии. Нет, следовало искать другие варианты.
Сбежать? В Греарды, например. Или даже за Греарды. Подговорить Крамера, он найдет проводников через перевалы, пока не началась зима. Вот только как же Лаура? Взять ее с собой в неизвестность или оставить здесь, в безопасности, но без материнского присмотра?
…Она поискала глазами дочь. С высоты обнаружить игроков оказалось легче легкого. Лаура была маленькой для шести лет, а сложением и мастью пошла в отца — тоненькая, светловолосая, с мягкими, почти кукольными чертами лица. В ее внешности не было ничего насыщенно-осеннего, так свойственного Гвардари, и потому Эрме выбирала для ее одежды светлые тона. Так что заметив за ржаво-красным кустом барбариса нежно-голубой шелк, Эрме уже не сомневалась, кто там устроился. Не слишком надежное убежище, но Лаура сжалась в комок, как зайчонок — вдруг да не найдут?
Неподалеку обнаружился еще один игрок — один из братьев Дамиани, Сильвио. Пригнись, дурачок, с улыбкой подумала Эрме, глядя, как кудрявая, словно шерсть барашка, голова торчит над живой изгородью. Пригнись, или будешь водить до скончания времен, ибо Джез прячется, как барсук в нору — не выкуришь.
Она так увлеклась наблюдением, что не заметила, как время на раздумье истекло, и судьба ее приблизилась вплотную. Посланец судьбы имел вид невысокого мужчины с очень смуглой кожей, совершенно голым черепом и алой рубиновой серьгой в мочке правого уха. Он носил белую беррирскую тунику и черные узкие штаны по колено, отзывался на имя Рамаль-ид-Беора и был в далеком прошлом взятым с бою аддирским невольником, а ныне мажордомом герцога, грозой дворцовой прислуги и, как неспроста подозревали некоторые, весьма опасным человеком.
— Джиори, его светлость требует вас к себе, — воззвал он, останавливаясь под самым окном. Эрме видела, как солнечные зайчики пляшут на гладкой макушке.
Началось, с усталой злостью подумала Эрме. Передышка была краткой, и сейчас предстоит новый бой, а она так и не сумела решить, что выбрать. Что ж, придется действовать по ситуации.
— Передай герцогу, я скоро буду, — ответила она как можно ровным тоном. Не стоит обрушивать громы и молнии на слугу — зря истратишь заряд.
— Он также требует детей, — добавил мажордом. — Немедленно.
Даже так. Неужели старик решил, что она не станет давать волю гневу в присутствии дочери? Отчасти расчет правильный. Отчасти.
— Мы скоро будем, — повторила она и затворила окно, давая понять, что разговор окончен. Рамаль невозмутимо поклонился и пошел прочь, легко ступая по желтеющей траве своими алыми узконосыми сапогами. Говорят, берриры — отменные танцоры и лучшие наемные убийцы. Пожалуй, глядя, как Рамаль плавно и быстро скользит по лабиринту кустарников, Эрме могла поверить в оба факта. Как там было у Ильфари-ид-Адары, мудреца, поэта и искуснейшего врача Востока и Запада?
Она положила травник на стол. Набросила на плечи кружевное покрывало — отчего-то теплый осенний день вдруг показался зябким. Девяносто семь ступеней вниз, к дверям.
— Лаура! Джез! Дедушка зовет!
— Мама, а правда мы скоро уедем?
Они уже пересекли Новый парк и сейчас поднимались по лестнице к боковым дверям палаццо. Джез по своей всегдашней привычке забежал вперед, прыгая со ступеньки на ступеньку. Внезапный визит к своему правящему тезке его только радовал: герцог души не чаял в единственном внуке, и привязанность эта была взаимной.
Лаура держалась за руку Эрме. На ее шелковом платье виднелись пятна травяной зелени, Белокурые волосы растрепались. Серые глаза — светлые, почти прозрачные, точь-в-точь как у ее отца, Энцо Маррано — смотрели с напряженным выражением, странным для ребенка. Это выражение всегда настораживало Эрме.
— Мы уедем? — повторила Лаура каким-то потерянным голосом.
Кто-то проговорился, раздраженно подумала Эрме. Сплетни расползлись настолько, что дошли до детской. Что еще она успела услышать?
— Возможно, Лорри. Ничего еще не решено, — мягко ответила она.
Джез обернулся, сердито уперев руки в бока.
— Она не поедет, да, кузина⁈ Она не должна уезжать! Здесь ее дом! Мне будет без нее скучно!
Это и мой дом тоже, малыш, подумала Эрме, и по доброй воле я бы его ни за что не покинула…
— Ничего не решено, — повторила она и, развернув кузена лицом ко входу, подбодрила его легким шлепком пониже спины. Вовремя: двери палаццо отворились, выпуская на крыльцо Оттавиано графа ди Таоро. Рукава его камичи были закатаны по локоть, в руке — чикветта. Судя по всему, призыв застал его во время тренировочного боя.
— Наконец-то, — проворчал он, угрюмо глядя на дочь и внучку. — Поторопитесь: ни к чему его бесить. И так уже…
Легионер, стоявший на страже, придержал тяжелую дверь, пропуская детей. Джез тотчас проскакал внутрь. Эрме отпустила руку дочери:
— Иди за Джезом, Лорри. Мы сейчас догоним.
Девочка повиновалась без особого желания. Эрме подождала, пока дверь закроется, и обернулась к отцу.
Оттавиано ди Таоро молча взирал на дочь, чуть задрав подбородок. Роста граф был, прямо сказать, совсем невеликого, и Эрме, даже в обуви без каблуков все равно была выше на голову. Обычно этот факт слегка смущал собеседников графа, но отнюдь не самого Таорца. Самому известному кондотьеру Тормары, ценнейшему активу Виорентийского герцогства и младшему сыну Лукавого Джеза было глубоко плевать, какое впечатление он производит. Он жил по своим правилам и те, кто ему мешал, сворачивали с дороги. Либо по доброй воле, либо…
Эрме чуть отступила назад, на ступень ниже. Теперь они смотрели друг другу в глаза. Особого облегчения это не принесло: взгляд у отца был жесткий. Таорца многие считали тяжелым и неприятным в общении человеком.
— Так он не в настроении? — спросила Эрме.
— Только не делай вид, что не ты тому причина, — дернул углом рта Оттавиано. — Не передумала?
— С чего бы, — пожала плечами Эрме. — Я не пересмешник, чтобы поутру запеть с чужого голоса.
— До чего ж ты упрямая, — с явной досадой проворчал Оттавиано.
— В кого мне быть податливой глиной? — ответила Эрме. — Напомни, я что-то подзабыла.
— Не дерзи, — Оттавиано дернул дверные ручки. — И так голова звенит…
Они прошли под своды палаццо во внутренний дворик-кортиле. Здесь журчал малый фонтан питьевой воды. Посреди на постаменте возвышалась статуя подростка — ловца жемчуга с раскрытой раковиной на ладони.
По лестнице с третьего этажа, громко стуча сапогами, спускался дядя Алессандро. Вид у него был довольно растрепанный, словно его только что силком подняли с постели. Одной рукой он застегивал крючки дублета, в другой держал кубок, из которого по пути пытался пить. Следом торопилась Маддалена, его жена и мать маленького Джеза. Судя по лицу женщины, встревоженному и озабоченному одновременно, весь неблагодарный труд по пробуждению мужа лег на ее плечи.
— Тавиньо! Где вы там? — крикнул Алессандро. Хриплый бас отразился от стен. Дядя не умел разговаривать вполголоса. Широкоплечий и краснолицый, словно вышибала в кабаке, он все делал громко, сильно и сплеча — веселился, ругался, дрался и мирился. Как Маддалена выдерживает столь буйный нрав, Эрме не представляла, но подозревала, что той бывает несладко.
Два у меня сына, клинок и таранное бревно, как любил говаривать дед. Изящество приходит с опытом.
— Дай-ка, — Оттавиано дождался, пока старший брат спустится по лестнице, без промедления отобрал кубок, сделал глоток и вернул обратно. — Что такое кислое?
— Чтоб наверняка пробрало, — ответил Алессандро. — А то все мысли слиплись.
Эрме встретилась глазами с Маддаленой и сочувственно кивнула. Братья, несмотря на разницу во внешности и характерах, были весьма дружны и частенько проводили свободные вечера за бутылкой-другой и обстоятельными беседами. Вот и вчера наверняка успокаивали нервы, сетуя на ослиное женское упрямство и провожая в себя бокал за бокалом. По отцу в общем-то не заметно, а вот дядюшке явно с утра тяжеловато.