Мария Чернышова – Страж сумерек (страница 23)

— Я с тобой, Аксель Линд, не разговариваю, — мрачно отозвался Бьярне. — И да… она сама.

— Ага, значит, и рубашку чистую мы просто так надевали, и причесывались, и рожу умывали, — Аксель не скрывал веселья.

— Я не к Каре шел!

— А к кому? — вместе спросили полицейские.

— Ни к кому! Просто гулял после работы. Вы же сами меня видели, гере Иверсен!

— И что дальше? — поинтересовался Аксель. — Раз-два-три-четыре-пять — вышел Бьярне погулять. Наша Кара выбегает, за штаны его хватает…

— Заткнись, а? — неучтиво посоветовал констеблю арестант. — А то второй глаз подобью.

Ларс пригубил кофе и показал Линду кулак. Констебль ненадолго замолк.

— Она давно за мной бегала, — начал Бьярне. — Как танцы, так никакого покоя. Просто на шею вешалась.

— А ты, значит, ее сторонился? — встрял Аксель.

— Ну, я ее отшивал. Вежливо. А она все равно…

— И твое сердце не устояло перед прелестями красотки?

— Гере ленсман, чего он дразнится? — взмолился Тильсен.

— Аксель, прекрати! Не трещи!

Ларс сделал Бьярне знак продолжать.

— Ну вот. Значит, иду я по улице. А там, у дома Фратсенов, ель растет кривая, а под ней скамейка. И со скамейки меня Кара окликает. Я спрашиваю: чего, мол, тебе? А она и говорит: посиди со мной. Я отвечаю: некогда, мол, чтобы отвязаться поскорее. А она мне: на, возьми земляники на дорожку. А у самой голос жалобный-жалобный, аж дрожит. Ладно, говорю, сыпь в ладонь. Она мне полную горсть отвалила, я ягоды в рот закинул, а они душистые, сочные, аж в носу защипало…

Он замолчал и помотал головой, точно отгонял морок.

— И чего? — недоумевающе спросил Аксель.

— Не знаю, — выдавил Бьярне. Взгляд его стал удивленным и растерянным. — То есть знаю, конечно, а вот что на меня такое нашло — не понимаю. Вроде все, как в тумане: и как целовал, и как обнимал, и… ну, дальше… Оклемался на сеновале: сквозь щели в крыше свет вовсю, звон колокольный вдалеке слышен, и голова тяжелая-тяжелая, дурная-дурная…

Ларс и Аксель озадаченно переглянулись.

— И чего ж ты молчал? — после недолгого молчания спросил Линд.

— А что, я должен был девку на весь свет позорить? Да отец ее…

Бьярне тяжко вздохнул.

— А снимал ли ты цепочку, герой? — поинтересовался Ларс.

— Снимал, — буркнул Тильсен. — На подоконнике у кровати оставил. А ведь зарок давал, когда мать подарила, — всегда при себе носить. Нарушил — вот и наказан за то.

— А чего же снял? — Аксель никак не мог угомониться. Вопросы сыпались из него, словно монеты из дырявого кармана.

— Ну, уж это мое дело, — спокойно ответил Бьярне. И, не дожидаясь, пока Аксель возмутится, обратился к Ларсу:

— Что теперь со мной будет, гере ленсман?

Ларс покрутил кофейную чашку. Парень что-то мудрил, но оснований не доверять показаниям фрекен Кары и ее папаши у Ларса не было. Вряд ли толстяк фермер стал бы выгораживать Тильсена, не случись прелюбодеяние на самом деле.

— Твой будущий тесть полон решимости внести за тебя залог. Когда судья выздоровеет, он решит, можно ли до конца расследования отпустить тебя на поруки.

Парень обреченно понурился. Аксель осторожно похлопал друга детства по плечу.

— Пойдем в камеру, арестант. Пользуйся покоем, пока можешь.

К вечеру Ларс вконец расхандрился. То шагал туда-сюда по кабинету, то бездельно топтался во дворе. От кофе уже воротило, по небу тянулись серые облака, а на душе с каждым часом становилось все пакостнее. Аксель — он сегодня дежурил — искоса посматривал на начальство, но вопросов не задавал. В очередной раз выбравшись на крыльцо, Ларс обозрел пустую площадь и внезапно понял, в чем дело.

Он попросту боялся. Боялся неизбежно подступающей ночи, которую придется провести в одиночестве. В пустом доме. Наедине со своими дикими видениями.

От одной этой мысли подступила дурнота. Следом нахлынула злость: на весь мир и на себя — боевого офицера, который страшится темноты, будто ребенок. Что с ним такое творится? Он даже в детстве только смеялся над старушечьими байками о стенающих призраках, которые бродят по пустошам и дорогам, о злых карликах, что куют по ночам золото где-то глубоко под камнями. А здесь… Что-то есть такое в самой земле, что будит в человеке тревогу и сомнения в своем разуме.

Ларс врезал ребром ладони по дверному косяку. Боль отрезвила, но гнев остался, он ворочался в глубине груди, точно сгусток мокроты. Гнев требовал что-то сделать, изменить, доказать, что он, мужчина и офицер, еще крепко держит поводья собственной жизни. Крепко держит поводья…

Ларс вернулся в кабинет, накинул на плечи форменный китель и под тревожным взглядом констебля двинулся на конюшню.

Через пару часов и конь, и всадник выдохлись. Серый перешел на шаг, недовольно фыркая. Он, кажется, смирился с тем, что новый хозяин — зло неизбежное и его придется терпеть. Ларс, изрядно употев за поездку, более всего напоминавшую поединок в злости и упрямстве, не возражал против передышки.

Город давно остался позади. Скрытое облаками мутное пятно солнца опустилось за лес. Проселок пустовал, и ленсман не сразу понял, куда они с жеребцом забрались. А увидев чуть впереди приметную скальную щеку, почти не удивился.

Он был неподалеку от Альдбро. Ларс предоставил коню самому выбирать путь, и Воробей без раздумий свернул к мосту. Скорее всего, предвкушал передышку и меру овса в торбе.

Ларс не знал, стоит ли заезжать в деревню, но и возвращаться в город тоже не стремился. Гнев его улегся, потесненный усталостью, чувства притупились, и царапающие душу страхи ослабели при виде теплого мерцания окон. А может все же заночевать в местном трактире, выпить пива и уснуть, не тревожась? Так ничего и не решив, ленсман заставил коня свернуть на тропу, что вела вокруг деревни. Скоро обитатели Альдбро отойдут ко сну, и он избежит десятка-другого неприветливых взглядов.

Сумерки накрывали чашу долины мягким пологом. Сквозь промоины облаков проглядывали первые звезды. От густой травы по обочинам разносился, кружа голову, терпкий аромат. Воробей лениво трусил по утоптанной дорожке, и Ларсу то и дело приходилось наклоняться в седле — так низко опускались ветви терновника.

Конь встал резко. Повел ушами, подался назад. Ларс в недоумении огляделся.

Ничего страшного или непривычного. Переплетенные ветви аркой нависают над дорогой, впереди виднеется просвет — там тропа выбирается под открытое небо. Ветер едва шевелит листву, и ее шелест — единственный звук в уютной вечерней тиши. Что заставило серого остановиться?

Ларс послал Воробья вперед. Конь не подчинился. Напротив, серый попятился, словно видя перед собой некую преграду. Ларс почувствовал, что жеребец дрожит.

— Что ты, дурень?

Конь всхрапнул. Копыта беспокойно ударили о землю. Ларс уловил даже не движение, нет, тень движения, порыв ветра, всколыхнувший траву.

С испуганным ржанием Воробей взвился на дыбы. Ларс едва успел вцепиться в поводья. Жеребец молотил копытами по воздуху и мотал мордой. Ларс повис на его шее, пытаясь вытащить ноги из стремян.

— Зараза!

Взбешенный конь шарахнулся к обочине, и Ларс покатился с его спины. Пребольно врезался в землю, так что перед глазами поплыли разноцветные круги. От души выругался и, обжигаясь о крапиву, попробовал подняться. Вокруг тучами зудели растревоженные комары. Вдалеке разносилось обиженное ржание. Воробей сбежал.

Ларс выпрямился и тут же охнул: в правом боку кольнуло. Ну, паскудина, дай только до тебя добраться! Продам фермеру — будешь навоз на поле возить!

— Ты смотри: шевелится…

Голос был мягкий и мелодичный, точно мурлыканье довольной кошки, разлегшейся после обеда на подоконнике. Ларса словно окатило ледяной волной — он узнал напевный тон. Тот самый, из его ночного кошмара! Он вцепился в кобуру, но не успел даже расстегнуть ее — меткий тычок под ребра сшиб ленсмана с ног. Ларс отпрянул в сторону и чудом избежал нового пинка — крапива всколыхнулась от невидимого удара. Он вскочил на ноги и вырвал из кобуры револьвер. Прижался к стволу дерева.

— Где ты, тварь⁈

В ответ раздался легкий смешок. Не громче шелеста ветра в кроне над головой, он растворился в синем сумраке. Умолк. Ларс никак не мог отдышаться. Дуло револьвера плясало, когда он водил «империором» перед собой.

— Где ты⁈

Тишина. Только его хриплое частое дыхание да комариный звон. Но Ларс не верил обманчивому покою. Не видение, не кошмар. Явь подбиралась к нему вплотную, и он должен был дать ей отпор. Как бы ни было жутко.

— Покажись!

— Я здесь…

Быстрый, точно вспышка молнии, тычок пришелся в плечо. Ларс едва не выронил оружие. Наугад выстрелил туда, где качались крапивные стебли. И тут же скорчился — пустота врезала ему в солнечное сплетение острым носком сапога.

Ларс повалился, прижав руку к животу. И тут же ощутил, как цепкая рука сжала его шею в захвате.

— Начинай молиться, человек! — приказал глубокий ровный голос. Ларс сжал зубы. Кровь гулко била в виски.

Пустота, видимо, приняла молчание за изъявление покорности.

— Отдай ключ, и я тебя пощажу, — сообщил неведомый милостивец. В ленивом тоне было столько высокомерного презрения, что Ларсу захотелось дотянуться до глотки — если, конечно, у невидимки есть глотка — и своими руками придушить…

— Ключ⁈ — выдавил Ларс.