Мария Чепурина – Свиток Всевластия (страница 2)
– Ну что вы, де Лоне! – заволновался виконт. – К чему такие обобщения? Всему свету известно, что перед вами вернейший подданный Его Величества, вернейший поклонник блестящих просвещенных реформ, проводимых нашим ненаглядным Людовиком! И как вы только могли подумать, что я не уважаю короля?! Ну, господа! Скажите же ему! Нынешний король – замечательный человек, а королева вообще выше всяких похвал! Поднимем же бокалы за их здоровье! Выпьем за гостеприимных хозяев сего замка, столь заботливо предоставивших нам убежище за его стенами!
В последней фразе д’Эрикура вновь прозвучал сарказм, но комендант то ли не заметил его, то ли не захотел заметить. По большому счету, де Лоне, властителю Бастилии и вечному ее узнику, даже родившемуся в этих застенках, не было никакого резона отстаивать перед компанией заключенных достоинство государя. О том, что популярность Людовика падает день ото дня, знал любой, особенно после того, как в прошлом году стало известно о крайне бедственном состоянии королевской казны. Критиковать государя – дерзко, иронично, элегантно и, конечно, не переходя при этом негласных границ, – было в моде у светских господ, и де Лоне, без сомнения, понимал это. Репутация в кругах просвещенной знати и возможность быть принятым в самых блистательных и самых вольнодумных домах Парижа интересовали его намного больше, чем престиж государя. Интересовались указанными предметами и трое худородных, но амбциозных узников: в ответ на изящный выпад д’Эрикура они вместе заухмылялись и закивали по той же причине, по какой комендант предпочел промолчать.
В таком духе прошел весь обед. Д’Эрикур изящно перескакивал с одной темы на другую, касаясь до всего поверхностно, не унижая себя подробным разбирательством в каком-либо предмете, рассыпая светские новости, восхваляя Просвещение и не упуская возможности поддеть государя, или правительство, или Святую церковь. Де Лоне то молчал, то сердился, то вдруг поддакивал д’Эрикуру, то злился на себя, вспоминая о положении коменданта, налагающем определенные обязанности: в общем, он был не уверен в себе и непоследователен ровно настолько, насколько приписывала ему эти качества молва. Феру интересовался прежде всего едой: разговор, особенно тогда, когда он касался политики и философии, занимал конокрада намного меньше, чем вино и мясо. Помье завидовал положению д’Эрикура, должности де Лоне, многранности Кавальона и спокойствию Феру; стараясь возвыситься в своих и чужих глазах, он то и дело рекламировал себя: пытался ввернуть в разговор то небрежное упоминание о свой комедии, то сюжет поэмы, то название романа – но, кажется, безуспешно. Кавальон, или Ходецкий, продолжал удивлять сотрапезников: подобно тому как фокусник извлекает карты из рукава, он рассыпал перед друзьями по несчастью невероятные рассказы о своем путешествии в Персию, службе при дворе царицы Екатерины, сражениях на Американском континенте, любовных победах над первыми дамами Франции и посвящении в масонские тайны.
Лишь два часа спустя, когда слуги уже убирали остатки основной трапезы, готовясь нести кофе, фрукты и пирожные, выяснилось неприятное обстоятельство: несмотря на просьбу д’Эрикура позвать к обеду всех узников до одного, комендант позволил себе произвести отбор. Феру обмолвился о том, что в Бастилии содержатся еще два человека, отсутствующих за столом. Что касается одного, де Солажа, то де Лоне оправдался тем, что тот сам отказался идти обедать, предпочтя тюремному обществу музыкальные упражнения. А вот второй…
– Кто он, де Лоне?
– Он… писатель…
– Как? И вы скрыли от нас служителя муз, не допустили просвещенного человека в просвещенное общество?!
– Знали бы вы, какого рода его сочинения, сударь!..
– Какое это имеет значение? Быть творцом – естественное право каждого! Или этот несчастный написал что-то против правительства?! Неужели ваши предрассудки, сударь, неужели ваша приверженность к деспотизму не позволяют вам проявить сострадание?
– Но…
– Господин виконт прав! – влез Помье.
– Мне, как автору трех тысяч стихотворений, было бы чрезвычайно интересно побеседовать с литератором! – перебил его Кавальон.
– Вы не знаете, о ком говорите, – переубеждал их Лоне. – Этот человек находится… с позволения сказать… в состоянии умопомешательства!
– Не в первый раз свободомыслящих людей объявляют сумасшедшими! – воскликнул д’Эрикур. – Скажите, он дворянин?
– Да.
– Так как же вы можете отказывать ему в праве общаться с себе подобными?! Немедленно пошлите за ним!
Смущенный де Лоне вышел из-за стола и покинул комнату. Он выполнял приказания виконта так, словно тот не был заключенным, а сам маркиз не был комендантом тюрьмы: они будто бы поменялись ролями. Что поделаешь! По мере того как восемнадцатый век подходил к концу, а новый, девятнадцатый, становился все ближе, освященные временем титулы и законы делались все менее значимыми. На их место приходили деньги. За них можно было купить дворянство, купить должность, купить уважение в свете. И денег у д’Эрикуров было значительно больше, чем у де Лоне, больше, кажется, даже, чем у Людовика, вынужденного довольствоваться за обедом какими-то двумя дюжинами блюд и не могущего купить своей королеве бриллиантового ожерелья, которое прежний король заказал для любовницы. Дружба с д’Эрикурами была для де Лоне намного более ценной наградой, чем репутация строгого коменданта.
– Уж не ананас ли это?! – воскликнул Феру, увидев заморский плод, водружаемый слугами на стол вместе с другими лакомствами.
– Совершенно верно, – снисходительно ответил виконт восторженному простолюдину. – Вам, вероятно, не приходилось пробовать его прежде?
– Приходилось, клянусь, приходилось! Это было, когда я служил конюхом у господина де ля Попленьера. Хозяев не было дома, мы пробрались на кухню и…
Д’Эрикура совершенно не интересовали россказни о похищении слугами хозяйских припасов.
– Так вы утвержаете, сударь, что имеете высокий градус в обществе вольных каменщиков? – обратился он к Кавальону. – А позвольте узнать, к какой ложе вы принадлежите?
– К ложе Девяти сестер. Надеюсь, вы понимаете, что при всем расположении к вам, виконт, я не волен распространяться о секретах своего братства, выдавать тайны истинной метафизики и гиперфизики, делиться с вами учением Гермеса Трисмегиста…
– Да какой, к черту, Гермес! – перебил его Феру, уже держа перед собой едко пахнущий желтый кусок заграничного плода с чешуйчатой корочкой. – Признайтесь, что вы, масоны, просто морочите людям головы! Все эти Трисмегисты, тайные символы, животные магнетизмы, астрологические знаки – просто-напросто ваши выдумки! Ничего этого нет и никогда не было! Даже Христа… и того не было! Иначе он не допустил бы, чтобы я маялся в этой тюряге четыре года!
– Мне представляется, что вы не вполне осведомлены о таких предметах, как алхимия, астрология и метафизика, – сухо отозвался обиженный Кавальон.
– Осведомлен, еще как осведомлен! – Похоже, вино развязало до сих пор молчавшему простолюдину язык. – Когда я служил конюхом у госпожи д’Юрфе, наслушался вдоволь обо всех этих делах! Мне даже как-то поведали одну легенду о тайном заклинании всевластия, ха-ха-ха! Это было еще бредовее, чем оправдания моей гулящей жены, когда она понесла от «святого духа»!
– Госпожа д’Юрфе! Кажется, я о ней слышал… – произнес д’Эрикур. – Она была весьма дружна с алхимиками и как-то осчастливила моего деда за то, что тот представился ей медиумом! Интересно знать, что за легенда?
– Да-да, какая легенда? – спросил Кавальон.
– Говорю же вам, господа, сущая ахинея!
– И все же, Феру?
– Ну, якобы живет в Париже такая женщина… по фамилии то ли Жардиньяк, то ли Жардинье, уж не помню… и якобы у нее в этакой специальной шкатулке хранится свиток, привезенный тамплиерами из Палестины, на котором записано заклинание, то ли дарующее мировое господство, то ли исполняющее все желания… Право, я уже и не помню, эту историю мне рассказали так давно! Вам все еще интересно слушать эту белиберду, господа?
Д’Эрикуру уже надоело, но он промолчал. Помье был равнодушен к герметической истории. А вот глаза Кавальона засветились подлинным люпытством.
– Да-да, интересно, Феру! Продолжайте!
– Хех… Ну, и, стало быть, этот свиток достался ей от самого Жака де Моле, главного тамплиера, сожженного Филиппом IV пятьсот лет назад. Этот Жак вроде как приходился ей пращуром и он вроде как завещал своим потомкам сберегать заклинание ото всех, а особенно от королей, до тех времен, пока тамплиеры вроде как не вернутся во Францию в новом обличье и не возьмут власть, принадлежащую им вроде как по закону… Ну, право слово, бред!
– А почему эта госпожа сама не прочтет заклинание и не обретет всевластие? – поинтересовался Помье. – Я на ее месте не стал бы дожидаться возвращения каких-то там тамплиеров…
– О, те, кто выдумал эту побасенку, позаботились об ответе на ваш вопрос, господин писатель! – Феру ненадолго прервался, чтобы откусить очередной кусок от своего ломтя, жадно прожевать его и вытереть с губ едкий сок рукавом засаленной рубахи. – Это заклинание, сообщили мне, надо произносить три раза подряд и только в определенном месте. А место, само собой, засекречено. «В столице столиц, в царском дворце, под сенью веры» – так мне сообщили, и понимай, приятель, как хочешь!