Мария Бурас – Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников (страница 47)

Он сам составил, так сказать, хронику чтения Кодекса. Он составлял такую ленту как бы — в хронологическом порядке выстроил свою переписку и свои тогдашние, прямо дневниковые записи, как он читает. У него все это документировано — его переписка с разными людьми. Кроме меня там и Марфа, и Владимир Андреевич [Успенский], и Лефельдт, и Гиппиус, и Лена Гришина — некоторый круг людей, с которыми он переписывался о Кодексе.

Мне кажется, что все люди, которые с ним были: ученики, студенты, — все видят, как он работает с материалом. Это такой способ концентрации на поставленной цели, на поставленной задаче и стремление к исчерпывающему описанию и постижению, которое и тут совершенно таким же образом проявлялось.

— Ему было свойственно стремление к познанию до конца, чтобы все поставить на место, — говорит Светлана Михайловна Толстая. — Чтобы во всем получить какую-то ясность. Это не значит, что он не понимал, что какие-то вещи совершенно пока недоступны. Естественно, понимал очень хорошо. Но для него эта граница была гораздо дальше, чем для всех остальных. И, кроме того, смелость. Вот чего в нем не было — это страха такого. Очень большая смелость. Ведь нормальный человек должен был бы остановиться гораздо раньше, чем он это делал. Просто понять, что невозможно все сделать и невозможно понять все до конца. И, конечно, он тоже понимал, что какие-то границы есть, но как он шел на преодоление этих границ! Это, конечно, поразительное упорство и бесстрашие. Просто бесстрашие. Потому что нормально для человека испугаться и остановиться, когда упираешься в какую-то стену. А он — нет. Вот такой он.

Последняя стена был этот Кодекс.

Он его сломил, этот Кодекс. Он очень тяжело пережил, я никак не могу сказать, что неудачу, но он-то так считал. Он же бросил это; и бросил, потому что в это не поверили многие.

Ведь он же там совершенно непостижимым образом читал то, что написано на этой самой подложке, на основе, по которой воск клался и которая сохраняла на себе следы, черточки писавших по воску много-много раз одного и того же. И он это читал. Я не понимаю, как это можно читать. Вот представьте себе, что под копирку писалось много-много — под одну и ту же копирку. Ну, десять раз писалось, потом копирку выбрасывали. А там это просто сотни раз писалось, и такие наслоения каких-то начертаний, и в этом разобраться — я не знаю… А он читал! Конечно, этому очень помогло, что почти сразу удалось понять, что это псалмы. И когда уже знаешь текст, то тогда проще. Но потом, видимо, ему казалось, что его подозревали в том, что он потому и читал, что, так сказать, известен был текст, а на самом деле это не так. Он не давал себе таких поблажек — исходить из известного текста.

Даже Алеша Гиппиус, который все-таки ближайший к нему и по духу, и по делу человек, — даже Алеша! Я не знаю, вряд ли он когда-нибудь это так сформулировал, но, видимо, отношение к этому было такое настороженное, что ли, или скептическое немножко.

Это драма была. Она и осталась, конечно. Я не знаю, наверное, когда-нибудь родится кто-нибудь такой же, конгениальный Зализняку, кто сможет это продолжить как-то.

«Тратить свою жизнь на то, чтобы их убеждать, я не буду»

— Новгородский кодекс, — говорит Алексей Гиппиус, — это тема, которую я вообще не очень хочу затрагивать. Он знал, что я не являюсь сторонником. Я там не видел ничего, но свою скептическую позицию никогда ему прямо не высказывал. Но я знал, что он о ней знает через третьих лиц, через общих знакомых.

— А почему вы не говорили с ним об этом?

— Трудно сказать. Просто не знал, как с ним об этом говорить. Тут была с моей стороны некоторая неловкость, которую мне сложно было преодолеть почему-то. То есть я видел, сколько сил он на это тратит, и так прямо сказать, что мне, например, не кажутся убедительными те эксперименты, которые он проводил…

— Вы имеете в виду параллельные чтения разными глазами?

— Да, параллельные чтения.

— А почему вам не кажется убедительным? Глаза разные.

— Нет, потому что эти эксперименты заключались в том, что вам предъявлялись геометрические формы букв в рамочках, по которым, в общем-то, можно угадать, что это за слово. Так вот, возражать против этого я вслух не решался: знал, что он очень по-особому ко всему этому относится, и не хотел из этого мира его извлекать, ему мешать. А это действительно был особый мир, отдельный от того, в котором развертывалась остальная его деятельность. Читая грамоты, он боролся за каждую букву, каждый штрих, стремился к полной доказательности прочтения. А тут приходится просто принимать на веру существование целого массива ни на что не похожих текстов без всякой возможности верификации.

История «скрытых текстов» Новгородского кодекса — это, по-моему, история про гениальность в чистом виде. Принято говорить, что Зализняк — гений… Для меня он намного больше, чем гений. Гений — это некоторый род аномалии, а Зализняк — гений нормальной науки, которая знает свои законы и им следует. А «скрытые тексты» — это такой протуберанец, выброс вырвавшейся из-под контроля гениальности. Прекрасная история о тайнах человеческого сознания. Но потом он же вернулся к своим обычным занятиям. Во всяком случае, со мной он в последние годы никогда про церу не говорил, не упоминал, и со многими другими, по-моему, кто про нее спрашивал, — тоже. Он к этой теме, в общем-то, не возвращался. И вошел в обычное для него русло той науки, которую мы привыкли ассоциировать с его именем, — кристально ясной, прописанной во всех мелочах.

— В общем, научная общественность не приняла, — продолжает Борис Андреевич Успенский, — и как-то над ним стала смеяться, потому что, действительно, этот текст не виден. Буквы видны. У него такая есть статья о палеографии — о начертании букв. Буквы видны, а текст — ну, я всматривался и не видел. Он говорит: «Ну что же ты всматриваешься! Ты смотрел, там, пять минут, а надо смотреть два часа». Это, конечно, подозрительная вещь, потому что, когда смотришь два часа, у тебя могут быть вроде галлюцинации. Но, во-первых, в моем представлении, никто, кроме него, не смотрел — ну, почти никто. Во-вторых, я абсолютно доверяю и его честности, и его способностям. Если он видел, значит, я думаю, он видел. А если другие не видят, ну, — проблема всего человечества, а не его. Хотя это оказалась его проблема, потому что это эксперимент, который не мог быть повторен другими. Кроме того, все-таки там был эксперимент, потому что была какая-то фраза, которую он начал читать вместе с двумя своими ученицами, а потом они оказались в разных странах и читали независимо и прочли какой-то текст — ну, он не очень большой — одинаково. Изабель [Валлотон] и Марфинька Толстая. Так что даже это было. Не все знают об этом эксперименте.

Ну, и мы исходим из того, что Андрей Анатольевич не солгал, так вот. Это очевидно.

Люди говорят: «Ну, вы посмотрите на Изабель и на Марфиньку: они полностью под его влиянием!» Ну, под его влиянием, под его влиянием! Это что, гипноз? Это не объяснение. И хорошо, что под его влиянием. Я думаю, что он их научил смотреть не как я смотрел, не пять или десять минут.

И как только что-то он найдет — он нашел греческий текст, все говорят: «Ну, это же единственный человек, который может сам сочинить…» Никто не говорил, что он это нарочно сочинил. Но все верили в какую-то такую подсознательную корку, которая ему помогает перевести со старославянского на греческий и составить этот текст. И, в общем, ситуация — для меня очевидно было, что она изначально абсолютно безвыходная: вляпался и не мог ноги вытащить. И как-то это было… Это нехорошо было. Вот на поминках все говорили, что он унес с собой секреты языка, не объяснив им, что это такое. Так люди не хотели слушать, что это такое!

Я текстов не мог прочесть. Буквы видел, но верил, что у Зализняка, по сравнению со мной и с большинством других людей, способности, которые близки к сверхъестественным. Не в мистическом смысле, просто гораздо бóльшие способности, позволяющие ему верить.

Что делать в такой ситуации, когда человек что-то видит, и это не может быть подтверждено, я не знаю. Это сложная проблема, но все-таки это не предмет для остракизма. А в общем, он был подвергнут осмеянию. Хихикание закулисное, да.

В общем, он потом ушел от этой темы, бросив ее. Он ей занимался несколько лет. Лет семь, мне кажется. Ведь, как сказать, может случиться, что будут какие-то находки, где подтвердятся какие-то вещи. Мы же не знаем. А может, с большей вероятностью, и не случится этого. Но почему же человек с такими заслугами не может высказать свое мнение? «Ну да, вот я вижу, а вы не видите». Такой случай.

Мы с ним об этом не говорили, но, мне кажется, он расстраивался.

— Был период большой, когда он делал все, что мог только сделать, чтобы пробить скепсис теми средствами, которые у него были, — рассказывает Марина Бобрик. — В публикациях он подробно описывал процедуру, как он делает, старался это проиллюстрировать. Но с определенного момента он понял, что это не работает, не пробивает. И после рецензии скептической, уже после его доклада на съезде славистов в Любляне — там он делал доклад о Кодексе [112], и вскоре после этого в итальянском журнале Russica Romana появилась крайне скептическая статья Красимира Станчева, болгарского исследователя, — после этой статьи Зализняк написал ответ на эту критику, а потом не стал этот ответ публиковать. Мне он тогда сказал: «Я написал этот ответ для себя, чтобы проверить, есть ли мне что ответить». Он убедился в том, что ему есть что ответить. Ответ действительно очень сильный, но публиковать он его не стал. Потому что сопротивление слишком массивное было: кроме Марфы, Светланы Михайловны, Изабель и меня, Елены Викторовны и Анюты, он больше не встречал поддержки ни с чьей стороны. Ну, и Светы Савчук — вот этих людей, которые непосредственно участвовали. Ни Рыбина, ни Янин, ни Алеша Гиппиус — никто!