Мария Бородина – Цвет моего забвения (страница 21)

— Что ты здесь ищещь? — прервав неловкое молчание, Коррозия поворачивается к девятой.

— Мне нужно в темноту, — блондинка делает жест в направлении противоположного разлома. — Там осталась моя спутница. Я боюсь, что с ней произошла беда.

— Ох, вот как, — Коррозия с сочувствием вздыхает, и я догадываюсь, какой шаблон поведения она собралась применить. В подобной ситуации он у неё один. Готовлюсь скрипеть зубами. Замучила уже кошечек снимать с деревьев, ей-богу!

— Ну, так иди, в чём проблема? — выкрикиваю я, пытаясь предупредить необдуманный и бесполезный шаг Коррозии.

— Я-то пойду, — блондинка совершенно не ведётся на провокации, — но там опасно. Могу и не вернуться, как Экорше.

— Мы тут намёков не понимаем, — отрезаю я. — Наша компания на две трети состоит из головотяпов, и лишь на одну треть из меня!

— Принцесса, полегче! — Коррозия машет руками.

— Я хотела бы попросить подстраховать меня снаружи, — признаётся девятая. — Если вы, конечно, сможете.

Мы переглядываемся. Влажные глаза балласта всё ещё кипят раздражением. Коррозия, напротив, выглядит усталой и выжатой. Словно два дня шагала по пустыне без капли воды.

— Эксплуатация чужого труда должна оплачиваться, — высказываюсь я, обращаясь к незнакомке. Может, хоть это её отпугнёт. — Что предложишь взамен?

— Принцесса! — рявкает Коррозия, едва не ударяя меня по губам. Я впервые вижу её такой рассерженной, и мне становится не по себе. Кажется, я действительно перегнула палку. — Мы поможем. Ведь правда?

Я опять не ошиблась. Её пластинка елозит по кругу. Не удивлюсь, если раньше она отлавливала на улицах собачек и лечила их от блошек и дистрофии. Только в характере чокнутого зоозащитника жесткость может соседствовать с нарочитым гуманизмом. Это даже уже не гуманизм, это — помешательство.

— Слушай, может, ты и Д'Артаньян, но я в волонтёры доброй воли не нанималась! — слова рвутся из горла мощным потоком. Грудь обжигает пожар: кажется, я вот-вот начну дышать пламенем, как дракон.

— Что тебя так бесит? — Коррозия разводит руками. — То, что я предлагаю бескорыстную помощь? Принцесса, в мире есть вещи, за которые нельзя требовать платы.

— Что дать тебе? — девятая невозмутимо кладёт руку на моё плечо. — У меня есть блокнот, карандаши, небольшой трос и…

— Дом, — говорю я сквозь зубы и сбрасываю её ладонь. Дружить с ней совершенно не хочется. — Тёплую постель и тарелку супа с фрикадельками. Мне не нужно больше ничего. Но ты не исполнишь моё желание, как и эти двое.

— Я угощу тебя супом, когда мы отсюда выберемся! — твёрдо, но с раздражением произносит девятая.

Я знаю, что это неправда. И она понимает, что врёт. Девятая твёрдо глядит на меня сквозь мрак. Пронзает взором дикой львицы до позвоночника: может, и кости мои насквозь видит.

Но во всём находятся свои плюсы. Я чётко осознаю две вещи. Первая: подо мной она не прогнётся. И, в дополнение на сладкое: я, оказывается, люблю суп с фрикадельками. Что, интересно, ещё таит моё подсознание, и скажет ли оно мне, почему я здесь?

Эти открытия нужно записать. Но не в тот момент, когда решается судьба нашего маленького и зыбкого мира. Главное теперь — не забыть.

— Принцесса, — я снова слышу голос Коррозии, прорезывающийся сквозь окружившее меня облако негодования, — разве ты не хочешь выслушать всех? Чтобы составить свою картину? Если мы поможем девушке найти её подругу, у тебя станет на одного рассказчика больше.

Я сбрасываю рюкзак с плеч и швыряю его на пол. Оказывается, я тоже предсказуема. Потому что Коррозия знает, чем можно меня зацепить. И ладно бы просто знала: она это использует.

Экорше лежит, выставив руку в потолок, и рассматривает туннель под кожей. Сжимает его пальцами, двигает, поглаживает, словно пытаясь доковыряться до истины. Или вскрыть себе вены пальцами. Я её понимаю: этот конгломерат действительно выглядит устрашающе. Как питон. Только обычно всё наоборот: это питона раздувает, когда проглотит жертву. И она выбухает контурами у него под кожей.

— Твоя рука на весу, — произносит Одноглазая, наблюдающая за ней, — немного… раздражает. Не люблю, когда перед глазами мельтешит.

Одноглазая бесится. Я уже узнаю этот тон. Нескольких часов знакомства хватило для того, чтобы понять, как она проявляет свои эмоции. По принципу: тише едешь — громче полыхнёт.

— Я просто, — оправдывается Экорше, — не совсем понимаю…

— Завтра лучше попробуй разобраться, — отрезает Одноглазая. — Утро вечера мудренее.

Вздохнув, Экорше опускает руку. Правильно делает. Точка кипения Одноглазой близка: я это чувствую. Экорше может не понравиться то, что она выдаст.

— Спите уже, — комментирую я.

— Сама ложись, — отзывается Одноглазая.

— Я скоро. Правда, скоро.

— Не трогай припасы, — продолжает она. — Завтра утром надо будет хотя бы позавтракать.

— Нет, возьму сейчас и всё сожру, — отвечаю с ухмылкой. — Только отвернитесь обе, не палите.

Я сосредоточенно склоняюсь над старым письменным столом и делаю ещё один штрих. Деревянная облицовка столешницы растрескалась и местами пошла пузырями. Карандаш подскакивает на выпуклостях, и линии, выскальзывающие из-под грифеля, становятся фестончатыми, как кружева на трусах. На обрывках обоев рождается карта этого места.

Я неумело воспроизвожу изгибы, отмечаю ловушки, ставлю цифры, показывающие этажность. Жирная линия — то, что я видела своими глазами, пунктир, почти невидимый в лунном свете — границы легенды Экорше. Моими ровными буквами можно подписывать открытки. Может, я архитекторка или проектировщица?

В том месте, где нашла Одноглазую, я рисую петлю. На крыше — молнию: полосы металла, протянутые над ямой у последнего угла здания, как и вся ограда, находятся под напряжением. К счастью, меня отбросило, едва я коснулась рукой подпорок. Это был удачный опыт. Долго думаю, штриховать или нет отрезок коридора между пунктирными линиями, и решаю оставить всё, как есть. Сначала посмотрю своими глазами.

За треснутым окном, в мутных линзах стекла топорщатся ветки. В ажуре листьев дышит свежестью фиолетовое небо. Нет ничего слаще весенних ночей с их мятно-дождливым запахом. Даже когда не знаешь, кто ты вообще и почему эта весна сожрала тебя.

— Хватит карандашом скрипеть, — тихо негодует Одноглазая.

— Ладно уж, — сворачиваю самопальную карту в рулон. — Только ради тебя.

Я выкладываю на стол свои припасы: острый кусок металлической облицовки, найденный на крыше, сердечко из хрусталя и ресторанную папку для счёта и чаевых. Моя папочка, чайная ложка Одноглазой, пачка из-под печенья из рюкзака Экорше, тюбики с провиантом… Ба, да у нас здесь свой ресторан с особой атмосферой! И чем думала я, набирая совершенно бесполезную атрибутику?!

Пора бы признать: я не руководствуюсь ничем, кроме текущего момента. Я существую снаружи себя. Не внутри. Потерялась наружность — потерялась и я.

Разворачиваю рюкзак и кладу получившийся матрасик поперёк кровати, между товарками. Скидываю балахон. Очень хочется сбросить и блузку, но это брезгливое место не располагает спать голой. Оценивающе смотрю на себя сверху вниз. Очень странная фигура.

Слишком странная.

Провожу руками по плечам и спускаюсь к груди. Её нет. Совершенно. Словно пытаясь в этим убедиться, оттопыриваю воротник блузки и заглядываю вовнутрь…

— О, богиняяяяяя! — из моего рта невольно вырывается вопль. Такой жуткий, что рядом лучше не стоять, если не хочешь перепачкаться в отходах собственной жизнедеятельности. — Это кошмар!

— Тебе что, шило в задницу вставили?! — недовольно комментирует Одноглазая, приподнимаясь на локте. Она готова полыхнуть и уже на грани. — Или на свой карандаш села?!

— Ммм? — Экорше лишь лениво приоткрывает один глаз и тут же захлопывает снова.

— Он извращенец! — я прыгаю на месте, как заведённая. — Девки, это самый настоящий извращенец! Садюга!

— Да объясни уже!

— Хирууууууург! — воплю я, распахивая блузку. В горле дерёт, и кажется, словно по губам бежит кровь. У моего крика тот же солоноватый вкус. — Поганый членоносец! Верни мои сиськи!

— М-да, — коротко комментирует Одноглазая, обозревая моё, по всей видимости, многострадальное тельце.

— Вот это сюрприз, — присоединяется Экорше.

Они обе таращатся на меня, как на экспонат, но я совершенно не смущена. И ничего не имею против. Наоборот: я чувствую, как сквозь негодование пробивается смутное удовольствие. Я знаю, что они видят: неестественно-гладкий конус грудной клетки, обтянутый кожей, кружевную татуировку по нижнему краю рёбер и два поперечных рубца вместо главного женского достоинства. Пугающая, но по-своему прекрасная картина: вроде Венеры Милосской с отрубленными руками. Необычная — точно.

— Покажись, гадёныш! — я разворачиваюсь и в пылу ударяю себя по щеке. Не удивлюсь, если из моих глаз летят искры. Судя по выражению лица Одноглазой, похоже на то.

— Ты кому? — раскосые глаза Экорше расширяются.

— Маньяку! — так и не застегнув блузку, я сажусь между девочками и обхватываю голову руками. Меня трясёт, но запал сходит на нет. Я должна собраться. Если я не смогу держать себя в руках — никто не сможет.

— Я до сих пор не видела себя в зеркало, — раздаётся голос Одноглазой, — и не хочу. Без банданы, по крайней мере. У тебя всё не так страшно.

— Правда?

Одноглазая обхватывает мои плечи: настолько крепко, насколько позволяют ей силы. Она не умеет утешать, но пытается. Я вспоминаю, как крепко обнимала её у пожарной лестницы, когда она приходила в себя и с ужасом ощупывала своё лицо. Как гладила её по волосам. Как закрывала ладонью её орущий рот, дабы нас никто не нашёл. Мы стали большим, чем сёстрами по беде, пусть Одноглазая и считает нашу дружбу утопией. Она говорит, что дружба проверяется временем. Годами, десятилетиями, ситуациями. Какое, к чёрту, время, если я готова подарить ей половину мира уже сейчас?