Мария Бережная – Дом без номера (страница 44)
А еще в желе не бывает дырок, они быстро затягиваются…
Он сам не заметил, как стал задремывать и всё вокруг подернулось дымкой, расплылось. В последнее время Мишка очень полюбил спать – именно из-за этой дымки, когда проваливаешься в сон, но как бы не до конца, и все события дня становятся далекими и неинтересными, а впереди еще целая ночь.
Он чувствовал, как впитывается в мягкий ворс, как дрема его затягивает, словно зыбучий песок. Ну да, он же лимонное желе, вот и превращается в лужицу на ковре.
Проснется, надо будет прибраться…
Когда Мишка открыл глаза, уже наступила ночь. Кто-то развел камин, на груди у Мишки тарахтел Варцлав, а в изголовье сидел задумчивый Бендер.
– Я спал?
– Глупый вопрос. Ты спал и чуть не превратился в лимонное желе, – ответил вместо Бендера незнакомый человек.
Мишка видел его впервые. Он осторожно встал – боялся скинуть Варцлава, но кота на его груди уже не было.
И в комнате его не было тоже. Остались только Бендер и этот мужчина с невероятными янтарными глазами и собранными в длинный пушистый хвост ярко-рыжими волосами.
– Вы Варц… – начал Мишка, но Бендер и незнакомец дружно приложили пальцы к губам и улыбнулись одинаково таинственно, как братья.
– Значит, я еще сплю, – мудро решил Мишка и лег на бок, подложив руки под голову.
Больше ему в ту ночь ничего не снилось.
Глава 56
Агата отвечает на вопрос о счастье
За окном воет вьюга. Угораздило же меня выбраться из уютной городской квартирки в этот забытый всеми дачный поселок!
А как хорошо мечталось об этом в городе: утром – яркий снежок, по вечерам – камин и теплый плед. Можно в качестве разминки почистить дорожки от снега или сделать еще что-нибудь полезное.
Сказать по правде, действительность оказалась именно такой и даже лучше, чем я ее представляла.
Теплый плед, камин и глинтвейн – всё это было. Друг привез меня на свою дачу на выходные – «подумать в одиночестве», как он выразился, – и позаботился даже о зефире, чтобы жарить его в огне камина, и о снеге. Про снег, правда, не уверена. А вот зефир – точно его рук дело.
Это просто ночь такая… странная. По участку кто-то ходил, выл, стучался в окно и в дверь, и мне становилось всё страшнее и страшнее.
Снова хлопнула калитка. Опять подул ветер.
Я завернулась в плед, подсела поближе к камину, обложилась подушками и взяла в руки кочергу. Потом подумала, что в обнимку с кочергой я выгляжу глупо, тем более в этом толстом кардигане и полосатых носках, поэтому я положила железяку на ковер и зачем-то прикрыла уголком пледа.
Около крыльца внезапно раздался грохот. Я с писком выскочила из своего пледо-подушечного гнезда и помчалась на кухню. Почему на кухню? Странный вопрос. Там можно сварить кофе и собраться с мыслями. Даже ветер перестал стонать и нагонять на меня страх. Ну какие тут ужасы, когда человек кофе варит?
Когда я налила тягучий ароматный напиток в чашку и разбавила молоком, ветер начал бить в окна с новой силой. Потом раздался скрип и скрежет – это деревья раскачивались и скребли ветками по стенам дома. Где-то поблизости кто-то в ужасе завыл.
Я вжалась в стену, и тут раздался стук в дверь. Сказать по правде, вполне мною ожидаемый. Когда на дворе творится такое и кажется, что дом вот-вот снесет ураганом (у Элли хотя бы собака имелась, а у меня только камин и кочерга, и те остались в комнате!), таинственный стук в дверь – самое логичное развитие сюжета.
Вот ко мне и постучали… Или это мои зубы клацают о край чашки?
Стук был тихим и на удивление интеллигентным. Я бы так в дверь не стучала.
Потом он повторился, но словно оборвавшись где-то на середине. Это добавило к его таинственности нотку безнадежности. Как будто нежданный гость за порогом заранее знал, что его не пустят.
Мне стало стыдно. А когда вам одновременно страшно и стыдно, это… странно. Я решила, что, кто бы ни бродил среди такой вьюги, ему тоже может быть жутковато.
Уж не знаю, какие мысли приходят в голову нормальным людям в такие моменты. Я открыла дверь, почему-то думая о том, что в холодильнике только зефир и молоко. Я могу сварить гостю кофе и поделится с ним печёным в огне зефиром. Это уже вкусно и тепло, да?
За дверью никого не было. Вообще. Даже буря озадаченно притихла.
Я стояла на крыльце теплого загородного дома, завернутая в плед, и держала перед собой чашку кофе, словно щит. А за порогом – никого.
Вот так!
А я-то уже представляла, как с кем-то за компанию буду дрожать от страха у камина и мелкими глоточками пить горячий кофе.
Я долила в чашку кофе из джезвы и оставила за порогом. Себе я еще сварю.
А друг, хозяин дачи, потом сказал, что я впустила в дом счастье. В такую погоду только оно и бродит по улицам.
Теперь счастье поселилось в его загородном доме.
Глава 57
Коломбина
Каждое утро она идет к воротам кладбища.
Пугающее начало, но Коломбина уже привыкла и только улыбается, когда ее спрашивают о работе.
Она продает цветы у входа на погост. В любой день, в любое время года и при любой погоде у нее есть свежие белые хризантемы. Коломбине бы продавать их на улицах города, около театров или ресторанов, – там захмелевшие от любви веселые кавалеры скупили б у нее все букеты для своих дам.
Слова «кладбище» и «Коломбина» не должны стоять в одном предложении. Они вообще не должны быть рядом – ни в одном месте, ни в одном времени. Но пока так получается. Пока.
У него – черные ворота и серые дорожки. У нее – легкомысленные пепельные кудри, смеющиеся голубые глаза и ямочки на щеках.
Даже имя такое пафосное, заковыристое, мама подарила ей шутки ради. Первые двадцать лет Коломбина упрямо отзывалась только на Кристину, а потом подумала: зачем? Ведь это не ее назвали в честь героини, а героиню – в честь нее.
Правда, об этом знает только она. И кладбище.
На кладбище много черного, серого и белого цвета. У Коломбины – желтое пальто зимой, весной и осенью, а летом – разноцветные платья, расшитые цветами. И свежие белые хризантемы. Даже в самую сильную жару на их лепестках блестят капельки росы.
Коломбине на вид лет двадцать-двадцать пять. Но те, кто часто здесь бывает, скажут вам, что три десятилетия назад она уже стояла у ворот с цветами. И выглядела точно так же. Знающие люди могли бы поведать, что Коломбина привязана к кладбищу невидимыми оковами, но этих людей уже нет в живых.
Возможно, когда-то она была громкоголосой цветочницей, торговала фиалками и заражала всех своим оптимизмом. Может, именно она продала Аннушке охапку мимозы, из-за которой та не удержала бидон и разлила масло. И не она ли подарила Воланду белую розу? Он носил цветок в петлице и обожал за особенно тонкий, нежный аромат…
Коломбина вам вряд ли ответит, для нее главное – сейчас. «Когда-то» не существует, она его даже не помнит.
Она всего лишь продает цветы у входа на кладбище, и ее белые хризантемы дарят радость живым и покой ушедшим.
Потому что в ее душе живет музыка.
Возможно, когда-то Коломбина пела и танцевала (и в те дни наверняка продавала радужные фиалки и колокольчики), но сейчас научилась загонять музыку внутрь и подолгу удерживать ее там.
Когда же музыки становится слишком много, девушка начинает негромко напевать. Она напевает, когда поднимает и ставит деревянный ящик – вечный трон для продавца цветов. А когда раскладывает букеты, ее руки двигаются в такт мелодии, словно Коломбина танцует.
В такие дни она по утрам ласково пробегает пальцами по завиткам и линиям кованой ограды кладбища, отбивая стаккато. Вечером, собирая непроданные букеты, она движется плавно и величаво, точно в менуэте. Со стороны может показаться, что она разминает затекшие ноги, потягивается после тяжелого дня. Но мы-то знаем, что она танцует!
Тяжело удерживать музыку внутри. Ведь Коломбине подарено всего двенадцать ночей. Только двенадцать ночей в году Коломбина может играть.
Она доходит до развалин часовни. На каждом уважающем себя кладбище обязательно должна быть хоть одна полуразвалившаяся часовня. А лучше две – чтобы у призраков был выбор. Коломбина легко забирается по балкам под самый купол и достает из кармана флейту, которую когда-то сделал для нее…
Неважно, кто ее сделал «когда-то»; гораздо важнее – кто на ней играет сейчас.
Коломбина прикрывает глаза и осторожно, медленно распахивая душу, нота за нотой выпускает из себя мелодию. Если затаить дыхание, можно услышать, как рвется призрачная материя, что так долго удерживала музыку.
Мелодия, пока беззвучно, заполняет всё вокруг. Как это возможно? Представьте себе тесто. Оно еще бесформенно, но вот его касаются руки повара – и на свет появляются вкуснейшие торты, пирожки и тарталетки, дразнящие и искушающие. Конечно, это можно сравнить и с куском глины в руках скульптора, но будет не так вкусно, правда же?
Когда мелодия заполняет часовню, Коломбина берет флейту и начинает играть. Теперь она совсем закрывает глаза, растворившись в музыке.
Музыка Коломбины бывает тонкой и прекрасной, а порой становится мощной, завораживающей и пугающей. Флейта то призывает в бой так, что может дать фору любой трубе, то плачет и жалуется; то окутывает нежностью, то наполняет душу страхом.