Мария Барышева – Последнее предложение (страница 118)
— Я не могу так же здорово высказаться, но у меня примерно те же пожелания, — сообщил Роман, все еще смеясь.
— Вы… — лицо Дениса пошло рябью, растягиваясь во все стороны, — вы сейчас сдохнете все!.. но не сразу, обещаю! Будет очень много боли, вы не представля…
— Да хорош стращать-то! — невежливо прервал его Савицкий. — Без толку, не понял еще что ли? Мы боялись… но, видишь ли, нам всем бояться быстро надоедает. Больно будет, верю… но пока не загнемся, нам будет еще и исключительно смешно. Не тот ты народ выбрал, Денис. Витал бы где-нибудь в Штатах, там таких любят.
— Козел! — подытожил голосок Ксении. — Так дадут мне пиво или нет?
Денис снова принял облик беззаботного парнишки, но, казалось, ему это далось с большим трудом, и улыбка его была похожа на складку присобранной шторы.
— Что ж, понимаю… А чего ж моя сестрица не высказывается, а? — он сделал шаг в сторону. — Ри… О! — Денис звонко хлопнул в ладоши. — Да пока вы тут геройствовали, она попросту удрала!
Роман обернулся — в коридоре их было только трое, а правая дверь в дуплообразный проход была плотно закрыта. В сущности, он и так чувствовал, что Риты с какого-то момента времени уже нет за его спиной, но только сейчас убедился в этом окончательно. И тут его ноздрей коснулся запах. Чуть сладковатый запах горелого мяса — и другой — горящего дерева. Из дверной щели потянулся сизый дымок, и Роман услышал вскрик — глухой, надрывный, наполненный болью.
— Сука! — вдруг визгливо завопил Лозинский и метнулся к закрытой двери — почти не уловимое глазом движение, но Роман опередил его. Ему никогда не приходило в голову, что он может опередить призрака.
Ты ведь знал, Рома, ты ведь практически знал… почему же ты позволил?
У всех свои законы.
… и только после всех этих дерганий я писала последнее предложение и ставила число. Вот тогда уже книга считалась законченной и была неприкосновенна.
…свои законы…
Разве писать можно только пером и только на бумаге?
Он с разбега ударился в дверь и распахнул ее. Рита, скорчившись и прижав к груди правую руку, вздрагивала на деревянном полу, и вокруг нее уже танцевали острые язычки пламени, трогали рассыпавшиеся влажные волосы, и те тихо потрескивали. Возле ее плеча лежало то, что некогда было ножом с широким лезвием. Теперь это больше походило на оплавленную, расползающуюся стеариновую свечу. А на полу большими шатающимися буквами было выцарапано одно-единственное предложение, и под ним стояла дата. Там пол полыхал вовсю, но буквы были вырезаны очень глубоко — Роман даже представить не мог, чего ей это стоило и как она смогла это сделать — и были все еще хорошо видны. Казалось, надпись на полу была сделана огнем.
Он кинулся вперед, бросив меч, и подхватил стонущую девушку. Ее лицо было белым, из прокушенной нижней губы струилась кровь, а рука… о господи, ее рука!
— Прочти… — прошелестел ее голос. — Скорей…
Денис остановился в дверном проеме, его глаза превратились в две дыры, наполненные извивающимися черными червями, лицо плыло, растекалось, рот растягивался, превращаясь в акулью пасть. Валерий и Ксения влетели в комнату, проскочив сквозь Лозинского, как сквозь туман, а следом за ними, огибая его, хлынул поток сотворенных покойниками созданий, и где-то в их гуще трепыхнулся и с визгом исчез Гай. Дверь в противоположном конце комнаты слетела с петель, Роман обернулся, Рита дернулась, высвобождаясь из его рук, выскальзывая, и он тотчас повернулся снова — спиной, одновременно отталкивая девушку, но она крепко вцепилась в него уцелевшей рукой. Времени сделать что-то другое уже не было, меч был на полу, а Нечаев, метнувшийся к ним, двигался слишком медленно.
Удара он почти не почувствовал — лишь легкий толчок в спину, левее позвоночника, и внутрь, под ребра проникло что-то очень холодное. Рита, прижимавшаяся к нему, дернувшись, странно всхрипнула, и из ее спины выросло тонкое длинное острие, тут же исчезло, и по сливочной коже протянулся красный поток. Кто-то закричал сзади — кажется, это был Валерий, раздался звук удара, словно кому-то снесли голову. Роман пошатнулся и услышал злобный, задыхающийся вопль.
— Ну… это ничего! Все равно возможность есть! Прощайте!
Все это уже было неважно. Полыхающий пол тянул к себе, он старался удержать Риту — нельзя ей на этот пол, нельзя… а она все еще цеплялась за его плечо, шепча:
— Ты прочел?! Прочел?!
— Да, — сказал Роман, поднимая голову и глядя на взвившиеся в прыжке тела, взметнувшееся оружие и удаляющуюся среди всего этого спину Лозинского, обманчиво беззаботную. — Да.
— Я тоже прочел, — весело сказал чей-то чуть дребезжащий, разбитый голос.
Не опустилось, разрубая плоть, занесенное оружие, застыли взметнувшиеся к ним обманутые тела, оцепенели протянутые когтистые лапы и словно замерзли острые язычки пламени. Остановилось время… нет. Остановилось действие. А время шло — шло вместе с кровью, струящейся из-под его ладони, зажимавшей рану на тонкой спине, с его дыханием, ставшим таким хриплым и бесполезным, с движениями Нечаева, выползшего откуда-то слева, волоча разрубленную ногу, с пьяными шагами Ксении, чья ладонь прыгала на рваной ране на боку от чьих-то зубов. Время еще было.
Денис удивленно повернулся, и навстречу ему с пола поднялся человек, до этого момента сидевший на корточках и вчитывавшийся в огненную надпись. Простецкий, небритый мужичок-работяга лет сорока-сорока пяти в потрепанных брюках и растянутой футболке. Из одного кармана его брюк торчала сложенная газета, из другого — горлышко водочной бутылки. В губах мужичка дымилась «беломорина», а в уголках чуть прищуренных глаз собрались веселые лучики морщинок.
— Что? — Денис ошеломленно оглядел свое застывшее воинство, потом устремил горящий взгляд на мужичка. — Что?
— Ты не почувствовал в моей книге никаких демонов, потому что я никого не создавал и никого не звал на помощь, — хрипло сказал Роман, пошатываясь. — Я лишь… кое-кого пригласил в соавторы. Он ведь тоже часть книги… практически персонаж. Я не уничтожал тебя, Денис. Я тебя просто отдал. Ты ведь хотел этого…
— Нет, невозможно! — завопил Денис и толкнул сначала одно застывшее тело, потом другое. — Должно было быть по-другому!..
— Я тоже кой-чего накарябал, — сказал мужичок и улыбнулся. Наполнившие комнату чудовища и воины вдруг с шелестом рассыпались на бесчисленные исписанные листы бумаги и, порхнув во все стороны, усыпали пол шелестящей грудой. Дверь в коридор с грохотом захлопнулась, и дом, или то, что сейчас было домом, казалось, покачнулся на своем фундаменте.
— Она закончила книгу! — взвизгнуло кошмарное создание, нелепо топчущееся перед запертой дверью. — Закончила…
— А я раньше накарябал, — весело сообщил человек, и в его голосе вдруг протекло множество звуков — шелест листвы, грохот трамваев, катящихся по рельсам, гудение проводов, хлопок двери, смех, визг автомобильных клаксонов, музыка, мяуканье взволнованной кошки, собачий лай, гул толпы, бормотание телевизора, плеск озерных волн… какофония, слитая в слова, — знакомые с детства, привычные дневные звуки города — не очень большого города, но и не такого уж маленького. Кто-то говорил, что у городов есть душа… но никто никогда не говорил, как она может выглядеть…
— Ты… — произнесло существо — протяжный, мяукающий звук. — Ты не такой… ты должен быть…
— Ты ожидал увидеть какую-нибудь жуткую рожу? — иронично спросил человек. — Потоки крови, много острых предметов, зловещий голос, безумные глаза… Ты ведь так все и всех представляешь вокруг себя? Но обычные люди живут… большей частью обычные, со своими недостатками, кто-то трусоват, кому-то все равно, а кто-то остановится и поможет… но люди обычные, просто люди… и я обычен тоже. И тоже, как книга — столько страниц, и каждая из них — чья-то жизнь… Дурное и хорошее, темное и светлое — всего хватает, всего в достатке. Ты жаловался на мое равнодушие — я пришел. Чего ж не рад?
— Ты… — повторил Денис, и лицо человека вдруг стало прозрачным, как стекло, и за ним замелькало множество лиц с множеством выражений. Большинство из них были не знакомы Роману, но многих он узнал, и в какое-то почти неуловимое мгновение мелькнуло там и его собственное лицо, и лицо Риты, чьи пальцы все еще сжимали его плечо — еще живые пальцы, живые… и он чувствовал на коже ее теплое прерывистое дыхание.
— Ты был частью, а захотел стать всем, — сказал человек множеством голосов и взглянул на Лозинского множеством выглядывающих друг из друга глаз и улыбнулся ему множеством улыбок. — Так станешь. Это непостижимо… это нельзя объяснить, это можно только почувствовать… стать взглядами, голосами, ветром под крыльями птиц, дыханием влюбленных, перестуком каблуков, шелестом смятой бумажки, асфальтом под колесами, осыпающейся землей, сигаретным дымом, чьей-то руганью, утренней росой на траве… Бесконечно много, бесконечно… рассыплешься, развеешься… все мысли, все желания, вся злость, все существо — на мириады частей, потому что, становясь всем, никак нельзя остаться собой.
— Нет, я не этого хотел! — закричал Денис, и оказавшаяся вдруг очень длинной рука протянулась и крепко схватила его за ладонь. Лицо существа, в котором теперь с трудом угадывались черты прежнего светловолосого паренька, так похожего когда-то на Риту, исказилось агонией и растерянностью. Верно, он никогда не думал, что кто-то может схватить за руку его. И не только схватить, но и удержать.