Мария Барышева – Мясник (страница 31)

— Но как же это могло получиться? — Наташа снова посмотрела сквозь стекло. Все ее клиенты и их родственники уже сидели за столом, переговаривались, пили, то и дело бросая взгляды в ее сторону, но они уже не казались людьми, которые просто встретились по какому-то поводу — это был крепкий слаженный организм, голова которого в вишневом шелковом костюме пила шампанское, покачивала пышной золотистой прической и поблескивала массивным перстнем, а сердце стояло за окном и ужасалось. — Ведь мы все были просто хорошими знакомыми. Всего-навсего.

— Людям всегда нужно во что-то верить, — Костя пожал плечами. — А вера, подкрепленная настоящим чудом, — штука страшная.

— Почему же ты не с ними?

Он усмехнулся и похлопал ладонями по ручкам своего кресла.

— Я слишком большой реалист. Я предпочитаю знать, а не верить. Вера — это все равно, что костыль, на который люди опираются, идя по жизни. А у меня он уже есть.

Резкий порыв ветра швырнул под навес щедрую пригоршню ледяных капель, и Наташа вздрогнула.

— Я сейчас же поеду домой, — сказала она и толкнула балконную дверь.

— Ладно. Только для начала помоги мне уехать с балкона. Елки, холодно как! Зима на носу.

Она обошла кресло, ухватилась за две гнутые ручки и пошла вперед, с усилием толкая кресло перед собой. По мере того, как приближался стол, ее начало подташнивать. Она видела веселые лица, улыбки, слышала возгласы, кто-то звал ее по имени, и все это тонуло в знакомой подзабывшейся мелодии, исполняемой небольшим ресторанным ансамблем. А что, если Костя неправ или лжет? Может, они просто благодарны… но какая затянувшаяся благодарность. Вера… Где вера, там и страх, разве нет? Всеобщее преклонение. Общество «Просветление» — ну ничего себе! Не новый ли это вариант Дороги?

А что в этом ужасного? Разве так уж плохо побыть богом? Богом, которого оценили.

Наташа подкатила кресло к столу и остановилась, внимательно глядя на сидящих. На мгновение ей показалось, что на некоторых лицах мелькнул страх. Ковальчук, настороженная ее молчанием, нервно откашлялась и по-чему-то уставилась в свою тарелку. Остальные смотрели на Наташу, и сейчас, видя взгляды всех одновременно, она заметила то, что некогда ей почудилось при первом разговоре со Сметанчиком, — соборную торжественность и благоговение — а у некоторых еще и нечто до боли знакомое — полубезумный фанатичный огонек — отражение недавно увиденных в зеркале ее собственных глаз.

— Садитесь, Наташенька! — Илья Павлович вскочил и отодвинул ее стул. — Надеюсь, вы там не замерзли. А ты, Константин, тоже — нашел, куда позвать — на балкон — в такую погоду! Наташенька, шампанского.

Наташа взяла предложенный бокал, в котором шипело прозрачное вино, задержала на мгновение в воздухе, а потом вдруг протянула его влево, Сметанчику, и та приняла его, недоуменно хлопнув длинными ресницами.

— Вылей его себе на голову, — спокойно предложила Наташа, не отрывая глаз от лица девушки.

— Что? — ошеломленно переспросила Сметанчик. Ее рука с бокалом дрогнула, и немного шампанского пролилось в тарелку. За столом воцарилось гробовое молчание.

— Вылей его себе на голову, — повторила Наташа так же спокойно, непринужденно, словно вела речь о чем-то обыденном.

— Но зачем?

Нина Федоровна уронила вилку в тарелку, и на мгновение все взгляды метнулись к ней, но тут же вернулись — не к лицу Наташи и не к лицу Сметанчика, а к бокалу в ее руке, над краями которого с шипением подпрыгивали крошечные брызги.

— Я так хочу, — сказала Наташа, поддела на вилку кусок мяса и не спеша положила его в рот. — Мне это доставит удовольствие. Мне это нужно. И я считаю, что ты поступишь совершенно правильно.

Сметанчик снова хлопнула ресницами, потом обвела глазами сидящих за столом. Все внимательно продолжали смотреть на бокал в ее руке, толь-ко Костя опустил глаза, тщательно вытирая салфеткой совершенно чистые губы, да Людмила Тимофеевна, сдвинув тонкие брови, уставилась в свою тарелку. Бокал медленно поплыл вверх, остановился, дернувшись, потом снова продолжил движение. Лицо Светы вдруг все как-то натянулось, словно кокон, из которого кто-то отчаянно рвется наружу, и она закрыла глаза. Больше не останавливаясь, бокал взлетел вверх и опрокинулся над ее головой, и шампанское выплеснулось на тщательно уложенные, лакированные волосы, безвозвратно губя дорогую парикмахерскую работу, потекло по щекам и закапало с подбородка. Света поставила пустой бокал на стол и повернула к Наташе мокрое лицо.

— Это даже хуже, чем я думал, — пробормотал Костя среди всеобщего молчания. Ольга Измайлова глубоко вздохнула и слегка двинула стулом, а на губах Ильи Павловича появилась пустая, абсолютно ничего не выражающая улыбка, словно он просто решил размять их.

— Зачем ты это сделала? — спросила Наташа, чувствуя страшную слабость в ногах. Света провела ладонью по щеке и дернула плечом.

— Потому что ты приказала.

— Я тебе не приказывала. Я просто попросила.

— Значит, так нужно, — глаза Сметанчика заблестели. — Ведь правильно же?! — она посмотрела на остальных почти с отчаянием. — Ведь это так?!

— Так! — глухо и страшно отозвалась Нина Федоровна и плотно сжала губы.

— А если я сейчас попрошу тебя вон с того балкона прыгнуть — ты прыгнешь? — спросила Наташа, медленно поднимаясь из-за стола. Света снова вскинула глаза на остальных, ища поддержки. Ее взгляд задержался на лице Ковальчук, исказившемся в злобной гримасе, а потом едва слышно произнесла:

— Я не знаю.

— Вы сомневаетесь в нас? — Илья Павлович аккуратно положил ладони на стол. — Что случилось? Кто-то совершил ошибку? Скажите, нам нужно разобраться.

— Как можно?! — воскликнула Нина Федоровна и сжала костлявые пальцы в кулаки. — Не смейте ее допрашивать! Она скажет сама, если захочет!

— Светка сегодня заходила к ней в дом! — вдруг выпалил Григорий так громко, что перекрыл музыку, и сидевшая через стол от них парочка обернулась. — И после этого Вячеслав тут же уехал! Наверняка эта дура что-то ляпнула! Я же говорил — нельзя ей позволять так разговаривать с Натальей, как будто она с ней ровня — нашла соседскую девку!

— Мама дорогая! — вдруг сказал Костя, и его кресло резко откатилось от стола. Наташа дернулась назад, опрокинув стул, и зажала рот ладонью, пытаясь остановить подкатившие рвотные спазмы. Все кружилось у нее перед глазами — все лица, ждущие объяснений и наставлений — лица, лица — сотни лиц. Музыка превратилась в далекий шум, похожий на рокот прибоя, возбужденные голоса «жрецов» — в тонкий, едва различимый писк, и только один голос — голос Ковальчук на фоне этого прозвучал резко и четко, произнеся два слова:

— Чертов инвалид!

Наташа подхватила свою куртку и бросилась к выходу, спотыкаясь и бестолково размахивая руками. Она налетала на стены и два раза чуть не упала, потом ткнулась в закрытую дверь и несколько секунд отчаянно дергала массивную ручку, прежде чем сообразила, что дверь открывается в другую сторону. Сзади слышались крики и глухой топот, и ей казалось, что это все чудовища — и ее, и неволинские — вырвались из своих картин и теперь гонятся следом, чтобы наконец-то расправиться с ней, уничтожить ее снова… и снова, и снова… и впереди бежит сам Андрей Неволин, стуча старинными башмаками по ковру, и его длинные волосы летят над плечами.

Они поймали ее на стоянке, когда она уже подбегала к подъездной дороге, вымокшая, с раскрытым в беззвучном крике ртом. Они обступили ее со всех сторон, и их лица, полные бесконечной преданности и заботы кружились вокруг нее. «Мы не бросим тебя, — говорили они, — мы всегда будем с тобой. Это просто нервный срыв… все понимают, как это тяжело… но все устоится… все утрясется… у кого-нибудь есть успокоительное?.. сейчас все пройдет». Они толклись вокруг в бесконечном хороводе, придвигаясь все ближе и ближе…

— Слава! — успела выкрикнуть она, задыхаясь, а потом что-то легко кольнуло ее в шею, и все провалилось в оглушающий своей тишиной мрак.

На низком облупившемся потолке, на длинной складке съежившейся штукатурки сидела муха. Муха была большая, она сонно пошевеливала крыльями и казалась до тошноты противной. Впрочем, когда Наташа закрыла глаз, тошнота осталась — видать, дело было не в мухе. Она разлепила спекшиеся губы и вдохнула, но ворвавшийся в легкие воздух оказался горьким и сухим, и она закашлялась, и кашель отозвался в голове глухими болезненными ударами. Застонав, она перекатилась на бок, и боль в голове перекатилась вместе с ней, переместившись от макушки к левой стороне лица. Наташа протянула руку и нащупала что-то мягкое, потом приоткрыла другой глаз. Мягкое оказалось скомканным одеялом. Сморщившись, она отпихнула его, потом попробовала приподняться и тут же рухнула обратно на кровать, и от сотрясения боль в голове плеснулась, как вода в банке.

— О-ох! — сказала Наташа и прижала ладони к глазам. В темноте стало немного легче, и она попыталась вспомнить, что же произошло. Но последним, что ей удалось извлечь из памяти, были потерянное лицо Сметанчика и шампанское, стекающее по ее щекам. Дальше было несколько совершенно непонятных обрывков, а следом зияла огромная дыра, заканчивающаяся сонной мухой на облупленном потолке.

Наташа заставила себя убрать с глаз ладони, отчего в них снова хлынул тусклый дневной свет, и осмотрелась. Одетая, она лежала на кровати в пустой комнате. Шторы на окне были отдернуты, и в стекло легко барабанил дождь, и комнатный воздух, несмотря на распахнутую форточку, был пропитан густым запахом холодного сигаретного дыма. Наташа снова попыталась сесть, придерживаясь за кроватный бортик. На второй раз у нее это получилось. Она кое-как одернула задравшееся платье и спустила ноги с кровати, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, и боль в голове закружилась, точно кто-то сунул туда ложку и начал ее перемешивать.