Мария Барышева – Мутные воды дельты (страница 5)
Спустя день Архипыч — тот самый счастливый обладатель осетренка — получил сердечный приступ, когда увидел, что за рыба попалась на его закидушку.
Мы с Гарькой и Мишкой в то утро собирались за лещами и должны были встретиться во дворе. Для того чтобы ловить лещей (равно как судаков, сазанов и прочих достаточно крупных рыб) нужно не меньше трех человек — один тянет рыбу, другой подводит под нее круг, запутывая веревку в леске и переругиваясь с тянущим, а третий бегает вокруг и дает советы. В нужный час я вышел из подъезда с закидушками и «лещовой» кашей из пшенной крупы. Отец, взяв резиновую лодку, ушел намного раньше, в пять утра, когда только начало рассветать, — сейчас он вместе со своим другом, дядей Тимофеем, уже где-то на той стороне реки — тоже ловит лещей. А мы с ребятами идем на парапет, на обычное место.
Во дворе еще никого нет — только тетя Тамара осторожно, чтобы не поднимать пыль, машет метлой, да на зеленой скамейке возле клумбы сидит Вита. Меня это не удивляет — она всегда выскакивает на улицу ни свет, ни заря, а завтракает, как правило, у Веньки. Сегодня она уже похожа не на странного злобного малька, а на воробья, нахохлившегося и одинокого. В руках у нее книжка, и Вита читает вполголоса нараспев, и ее съежившаяся фигурка слегка раскачивается вперед-назад:
— Ой, ой! — гнусно тяну я сзади. — Стишочки читает, смотрите!
Я стихов не люблю и не понимаю — мне вообще некогда тратить время на подобные глупости, и когда я вижу, как на них тратит время кто-то другой, мне тут же хочется над ним поиздеваться.
Вита густо покраснела, захлопнула книжку и посмотрела на меня с ненавистью. Наверное, она бы с удовольствием как следует меня стукнула, но я хоть и маленький, все же выше нее и сильнее, и могу дать хорошей сдачи, и она это знает.
— Че встал тут! — она положила книжку на скамейку и, подвинувшись, села на нее, чтобы я не мог увидеть обложку. — Иди отсюда! Бредун полосатый!
Я не знаю, что это значит, но на всякий случай тянусь к ней, чтобы дать подзатыльник — Веньки рядом нет и помешать он мне не может. Вита визжит, словно кто-то ткнул ей пальцами под ребра, вскакивает со скамейки и, забыв про книжку, мчится прочь. Бегает она очень быстро, и у меня, нагруженного снастями, нет никаких шансов ее догнать, но, пробегая мимо дворничихи, Вита зацепляет ногой черное кольцо шланга и шлепается на асфальт, и начинает густо реветь.
— Да что ж это такое?! — пронзительно возмущается тетя Тамара. — И не стыдно тебе — такой здоровый девчонку гоняешь! Я вот Нине Семеновне расскажу, как ты ребенка расшиб! Ну-ка, дите, подымайся!
Дите подымается. Его мятый цветастый сарафанчик в пыли, на колене — большая ссадина — асфальт содрал кожу основательно — месиво крови и грязи. Для меня такая ссадина — тьфу! — но Вита ревет так, словно ей отрезали ногу, сейчас она — жалкий несчастный ребенок, и это еще больше укрепляет дворничиху в мысли, что я — кровожадный убийца. Она грозит мне метлой, потом обнимает Виту за плечи и отводит к скамейке.
— Да не трогал я ее! — пытаюсь я оправдаться, одновременно отступая. — Че на меня-то сразу?!
— Я Веньке расскажу! — вопит Вита и на секунду перестает плакать. Тетя Тамара в этот момент не смотрит на нее. А лучше б посмотрела. Лицо у Виты хитрое, торжествующее, и боль на нем видна только чуть-чуть. Может, поди ж ты, и упала-то специально. Это — не история с притворством, тут Венька ничего своими глазами не видел, и за Виткину ссадину мне влетит. Я представляю, что она ему насочиняет, и внутренне холодею. Вот крыса!
— Крыса! — кричу я и пускаюсь наутек. Но дворничиха оказывается проворней, и мне в спину ударяет ледяная струя из шланга, окатывая меня с ног до головы.
— Ты у меня докричишься! — обещает тетя Тамара вслед. — Ишь! Ты докричишься у меня! Вот мать выйдет!..
Мое чудесное утреннее настроение испорчено, и хуже всего, что Гарька и Мишка уже вышли, все видели и теперь хихикают в сторонке. Нужно встряхнуться — черт с ними, с Виткой и Венькой! Идти на рыбалку с плохим настроением нельзя — рыба плохой настрой чует прекрасно — не подойдет к твоим крючкам.
Расставив закидушки, мы расположились вдоль парапета, соблюдая дистанцию, — у меня и Мишки — спиннинги, у Гарьки — длиннющая бамбуковая поплавушка. Наживка — толстые дождевые черви, розовые и живучие — оказавшись в воде, они продолжают отчаянно извиваться, и это должно быть очень завлекательным для проголодавшихся рыб.
Солнце еще не взошло, и река кажется серой, густой, от нее тянет утренней прохладой. Вдалеке, ближе к острову, видны несколько лодок. Я попытался найти среди них отцовскую, но не смог — слишком далеко. На той стороне остатки легкого тумана, и остров словно плывет сквозь него, как песчаный корабль. Сегодня река почему-то особенно широка, и я думаю, что ни за что не смогу ее переплыть. Я заговариваю на эту тему, но у остальных она поддержки почему-то не находит и быстро сходит на нет.
Метрах в восьми от нас расположился со своими удочками Архипыч — удочек у него, как всегда, больше, чем у всех — целый лес. Мы то и дело поглядываем на него с завистью — каждый, не задумываясь, отдал бы все что угодно, лишь бы вытащить осетра. Но сегодня Архипычу что-то не везет — верхушки его удочек неподвижны, а в нашем садке уже толкаются окуни, два подлещика и небольшой берш, польстившийся на червя, колючий и полосатый. И вот опять — Гарькин поплавок два раза приседает, а потом решительно ныряет вглубь, и Гарька, сжав губы, подсекает. На конце лески ходит здоровенный окунь, и верхушка удилища отчаянно дергается. Просто так этого окуня не вытащить.
— Мужики! — вопит Гарька. — Помогите! Уйдет!
Мишка бросает спиннинг, хватает круг и кидается ему на выручку. Он пытается подвести круг под окуня, но тот, соображая что к чему, мечется, колотя хвостом по воде, и у Мишки ничего не выходит. Он чуть не вываливается за парапет, потом, как и положено, запутывает веревку круга в Гарькиной леске, и они с Гарькой начинают ругаться. Разумеется каждый считает, что виноват другой. Архипыч и рыбак с левой от нас стороны дают советы, я же бешено кручу катушку своего спиннинга — только что клюнуло и у меня. Но я справляюсь быстро — на крючке большая вобла и она висит как камень.
— Да ты дурак, ты не с той стороны! — кричит Гарька и Мишка тут же огрызается:
— Да это ты не так подводишь! Тебе только бычков ловить! Сюда веди, куда ж ты его!..
Ситуацию разрешает неожиданное появление Веньки. Он молча отнимает у Мишки круг, и через несколько секунд окунь шлепается за парапет и бьется на асфальте, собирая мокрыми боками пыль и сухие веточки.
— Здоров! — говорит Венька довольно. Архипыч и рыбак слева подходят посмотреть на окуня. Архипыч снисходительно бросает:
— Ну, не мелкий.
Но тут звенит колокольчик его закидушки, и он убегает. Колокольчик сделан из использованной ружейной гильзы и звучит глухо, тускло. Архипыч снимает леску со сторожка и замирает, потом резко рвет ее на себя и начинает выбирать. А Венька, оставив окуня на попечение Гарьки, подходит ко мне. Я уже отставил спиннинг в сторону. Я знаю, что сейчас будет.
Разговор не затягивается — у всех дела. Я отделываюсь разбитой губой, у Веньки слегка расцарапано плечо — выше я не достал. Глядя, как он идет в сторону Архипыча, посмеиваясь надо мной, над моими недавними жалкими попытками превратить наказание в драку, я размазываю кровь по подбородку и свирепо сплевываю ярко-розовым в пыль. Я бы убил Веньку и эту крысу, его сестру, если б мог. Да, сейчас мое оскорбленное мужское достоинство вполне осознанно желает им смерти. Разбитая губа распухает и саднит — ужасно противно. Гарька и Мишка делают вид, что ничего не заметили, — это наш с Венькой разговор.
Я отправляю свою воблу в садок к остальной рыбе и смотрю в сторону Архипыча. Он уже не вытаскивает леску, а просто дергает — видать, зацепилось. На его лице разочарование. Я подхожу к нему и вместе со мной идет Мишка. Венька уже там, смотрит в воду, свесившись через парапет.
— Ну че? — Мишка качает курчавой головой. — Ушел?
— Пусто! — ворчит Архипыч, продолжая тянуть. — Зацепилась, зараза!
Леска начинает поддаваться, но очень туго, и Архипыч громко пыхтит. Мышцы на его руках под морщинистой дубленой кожей натягиваются, словно узловатые веревки.
— Нет, идет что-то, — бормочет он. Мокрая леска кольцами свивается на бетоне. — Черт, тяжело идет! Должно корягу тяну!
Если коряга большая, то леску придется рвать или спускаться в воду и отцеплять крючок. Сам Архипыч в воду, конечно, не полезет, а попросит кого-нибудь из нас.
Надо бы идти к своим удочкам, но мы остаемся стоять, зачарованно глядя в неподвижную воду. Никогда не знаешь, что может притащить с собой крючок. Вот уже видно — к поверхности идет что-то большое, идет неуклюже, равнодушно — не как живые существа. Но это не коряга — слишком светлое.
— Ну-ка, пацанье, подсобите! — кряхтит Архипыч, и Гарька перехватывает леску чуть пониже и тянет изо всех сил, а потом вдруг застывает, вытаращив глаза. Застываем и мы, свесившись за парапет и разинув рты.
Надо сказать, что я не сразу понял, в чем дело. Вначале мне показалось, что кто-то из мальчишек незаметно пробрался под водой в аккурат на наше место и теперь дразнится, издевательски высунув из воды ногу, — мол, как вам такая рыба?! Но нога, которая торчит из воды, какого-то странного нездорового цвета, словно ее покрывает огромный застарелый кровоподтек, и, приглядевшись, я вижу, что она вовсе не торчит сама по себе, а висит на леске Архипыча, которую он и Гарька судорожно сжимают в пальцах. Большой судачий крючок крепко зацепил щиколотку, под сухожилие, и бычок-живец сполз к цевью. Вокруг ноги обвилась длинная веточка роголистника, и ее концы колышутся в воде от течения.