Мария Барышева – Дарители (страница 37)
— Вита!!! Ты еще здесь?! Вита, это я! Ты должна меня помнить! Ты должна помнить свое имя! Вита! Вита!
Но ей никто не ответил, лишь смешок выпрыгнул из черного жара — скрежещущий, издевательский, неживой. Она облизнула спекшиеся губы.
— Вита! Пожалуйста, услышь! Ты должна быть! Ты существуешь! Помоги мне! Я не справлюсь без тебя, помоги мне! Ответь мне немедленно! Я могу быть здесь бесконечно долго, а ты будешь гореть, потому что там никто не даст тебе смерти! Ответь мне немедленно! Я знаю, что ты еще есть!
Тишина оказалась такой же густой, как и вместившее ее время, а Наташа прижимала ладони к локтям, вздрагивая от страха и отчаянной надежды.
— Вита, ответь мне! Ты должна!..
И было вдруг ей видение — вышел из черного жара человек из ослепительного струящегося пламени и остановился, прижимаясь спиной к пульсирующей сфере, не в силах оторваться от нее окончательно, и сказал на языке многих цветов:
— Зачем ты тут? Уходи, тебя мне не надо!
Человек был безлик, и голос исходил откуда-то из пылающего овала, где должен был быть рот, и в голосе было страдание.
— У меня не получается содрать эту дрянь с тебя! У нее нет уязвимых мест! Помоги мне, подскажи! Ты ведь всегда все знала, до всего догадывалась!
Пылающая человеческая фигура покачала головой.
— Нет, уже не спасти. Уходи, тебя нельзя быть здесь.
— Как же так… должен быть способ! Ты еще существуешь, ты еще жива — попробуй вырваться!
— Нет смысла спасать пепел. Вернись, и погасите меня, я не могу больше терпеть боль, не могу, не могу! — огненное видение задрожало. — Говорить не могу… быть здесь… сгораю…
— Витка! — Наташа едва сдержалась, чтобы не схватить пылающую руку. — Не уходи! Ты должна потерпеть еще! Должна помочь мне! Я не справлюсь одна! Не подчиняйся ему, не смиряйся — он только этого и хочет!
— Тебе не уговорить, — пылающие ладони разошлись в разные стороны. — Я только символ того, что ты хочешь увидеть. Да и разные мы насквозь — ты думаешь на языке цветов, я — на языке боли!
— Это черное — боль? Что для тебя боль? — спросила Наташа, вглядываясь в лицо из огня, лишенное черт, и оно задрожало в нетерпении.
— Боль — это состояние ума.
— Вита, пожалуйста!
Огненное существо заколебалось, на мгновение став прозрачным, а потом испустило страшный беззвучный крик, и Наташу обдало жаром, а затем на какой-то момент сквозь огонь бледным призраком проступило знакомое лицо, искаженное, подрагивающее в агонии.
— У всего есть система — даже у боли. А понять или разрушить систему можно только находясь внутри нее.
— Но я не могу попасть внутрь… она пускает меня только постепенно, сжигая… как?..
Лицо исчезло, и на Наташу снова смотрел огненный безликий овал, но в струящемся пламени ей почудилась усмешка.
— Жадность, — шепнуло существо и исчезло в черном пульсирующем жаре. Наташа застыла, а потом тоже улыбнулась. Конечно, это ведь было так просто. Потом она подумала о боли, которая ждет внутри, и ее передернуло. Она скользнула вплотную к сфере и вытянула руки ладонями вперед, словно хотела прижать их к черному.
— Посмотри на меня, — сказала она ей. — Ощути меня. Я много богаче. Я могу дать тебе много больше, чем она. Посмотри, сколько здесь пищи. Она ничто, а я состою из обрывков чужих Вселенных. Хочешь их?
Сфера дрогнула, и ее поверхность пошла рябью, потом на ней вспухли два бугорка, потянулись к Наташиным рукам, превратившись в две черные человеческие ладони, рвущиеся к ней изнутри, продавливающие упругую черноту.
— Хочешь получить все сразу? — Наташа сделала шаг назад. — Хочешь взять все сразу?
Черные ладони втянулись обратно, а поверхность сферы на их месте стала разжижаться, плескаться, истончаться, и вскоре в упругой округлости образовалось большое овальное отверстие, в котором плескалось и булькало нечто, похожее на расплавленную смолу. Наташа сделала еще несколько шагов, а потом бросилась вперед, вытянув руки, словно человек, прыгающий в бассейн. Возле самой сферы ее ноги оторвались от серой поверхности, и она, вытянувшись до кончиков пальцев ног, нырнула в булькающее черное и исчезла в нем…
…и оказалась в мире черного огня и боли — густом и растворяющем, она плыла сквозь эту сжигающую густоту, снова и снова выкрикивая собственное имя, и она была болью, и захлебывалась ею, и боль смешалась с ее кровью, и несколько раз ей казалось, что ее уже не существует, и она воскрешала себя снова и снова, продираясь сквозь чужую ненависть, не давая растворить себя, закутываясь в тонкую оболочку собственного мира, который проник сюда вместе с ней, — оболочку холодных цветов — синих, лиловых, лазурных, темно зеленых — цвета минора и холода, сгорающие снова и снова. Она плыла, и у нее уже почти не осталось сил, и когда ей уже начало казаться, что кроме черного и расплавленного больше ничего не существует вокруг, что она глупо попала в ловушку, что сейчас в том, ином мире, ее сердце остановится от боли, жидкий огонь вдруг кончился, и она оказалась в теплом цветном пространстве, которое приветствовало ее, подхватило, окунуло в себя и защищающе сомкнулось за ней, дрожа в чудовищном напряжении и все же не пуская густую черную массу. Здесь тоже была боль, но было и другое, и оно наполнило ее, и она смеялась, и плакала, и любила, и обманывала, и ненавидела, она дышала чужой привязанностью и чужим страхом, и чужие утраты, тщеславие и восхищение, и зависть, и жадность, и преданность протекали сквозь нее, отнимая боль и смывая пепел много раз сгоревшего тела, и она вновь ощутила себя живой и сильной. Чужие чувства кружились вокруг нее и пели, и среди них, словно легкие осенние листья, мелькали чьи-то образы: и светлые и сияющие, и бесцветные и невзрачные, и темные и мрачные; она видела множество лиц — чужих, знакомых, видела свое собственное лицо — то жалкое, то надменно-величественное, то прекрасное. Она была внутри Виты и она была ею.
Наташа с трудом отделила себя от чужой сути и осмотрелась. Она находилась внутри чего-то тоже похожего на сферу, и его стенки прогибались и содрогались — чужое рвалось сюда, оно закончило обволакивать и теперь жаждало переварить, уничтожить.
— У меня мало сил, — произнесла она. — Мне нужно больше, мне нужно многое от тебя.
— Мне нужна твоя ненависть. Злость. Ярость. Ложь. Горе. Боль, но иная. Тщеславие. Жестокость. Страсть — в ней тоже есть сила. Я не отниму их, я хочу взять их на время и использовать. Дай их мне.
Разноцветные горячие волны всплескивались одна за другой и прокатывались сквозь нее, наполняя потребованным, и за секунды она проживала дни и месяцы чужой жизни, и чувствовала, что может все, и черное, теснившееся там, за гибкими стенами, стало казаться ей жалким, затухающим, лишенным силы. Она выпрямилась и засмеялась, и смех этот принадлежал многим, и ее стало много, и кто-то выходил и становился рядом, не отделяясь от нее полностью, торжествующий, счастливый, живой.
— Выпусти меня! — потребовала она, и цветное пространство раскололось, и внутрь жадно хлынула темнота и застыла перед ней в нерешительности, пульсируя и переливаясь, и напевая растерянно:
— Жалкий демон! — сказала она ему. — Это ты станешь мной, дряхлая иллюзия! На кого ты замахнулся, кого ты пожелал?! Глупая жадная грязь!
Темное вздыбилось гигантским горячим валом, на мгновение в нем мелькнуло чье-то уродливое, искаженное ненавистью лицо, а потом вал ударился в нее, и она вцепилась в него руками, и глазами, и всей собой, и теми, кто был рядом, и потащила, бьющееся, сопротивляющее, кричащее в предсмертном ужасе на непонятном ей языке, сминая его, раздирая, срывая и принимая в себя, и выбрасывая в серую пустоту, где оно исчезало, переносясь куда-то. Сопротивление постепенно ослабло, а потом и вовсе исчезло, превратившись в агонизирующую дрожь, и кошмарная амеба начала сдираться со своих стиснутых в бесформенную плотную массу пленников, съеживаясь, выворачиваясь, словно апельсинная шкурка, затухающим шепотом упрямо напевая о прохладной сладости смерти, а Наташа продолжала втягивать ее в себя, и в конце концов она сорвалась и пролетела сквозь нее, на мгновение превратив в себя, умирающую, кричащую, пылающую, ненавидящую, обманутую, побежденную, и исчезла в пустоте, где-то далеко отсюда.
Но Наташа осталась.
Встревоженная, она закрыла глаза и попыталась вернуться, но открыла их не в ярко освещенной комнатке, а снова здесь, в цветном мире чужих чувств, наливавшемся свежестью и жизнью, и струились звуки-цвета, и что-то, чья форма определялась цветом, кружилось вокруг нее в светлом радостном танце, и благодарность окутывала ее, оплетала, погружала, ласкала… Это было бесконечно приятно, но