Мария Баганова – Рудольф Нуреев (страница 35)
Последний пылкий роман Нуреева послужил поводом для его изгнания из Парижской оперы.
В труппу был приглашен молодой танцовщик – Кеннет Грёв[86], которого ранее Нуреев заметил в кордебалете Американского балетного театра у Михаила Барышникова. Грёв был очень хорош собой: высокий блондин с серо-голубыми глазами и атлетической фигурой – он походил на Эрика Бруна. Нуреев позвонил ему среди ночи и спросил, как он смотрит на то, чтобы стать этуалью Парижской оперы. Двадцатилетний Грёв был ошеломлен, и, конечно, согласился.
У признанных звезд оперы появление никому не известного юноши на главных ролях вызвало недоумение и даже негодование.
На одной из вечеринок этуаль Элизабет Платель решила, что наступил удобный случай и, подойдя к Нурееву, прямо высказала ему все, что думает о его протекции Грёву. Платель исполняла главные партии во всех постановках Нуреева и думала, что имеет на него какое-то влияние, но Нуреев, взбеленившись, выплеснул ей в лицо бокал вина и объявил, что больше не хочет ее видеть в своих балетах. Балерина расплакалась, расстроилась, но администрация театра решительно встала на ее сторону и запретила Кеннету участие в постановках. Молодой танцовщик был в ужасе, он откровенно жалел, что принял приглашение Нуреева.
Всем было ясно, что ни о каком искусстве тут речи не идет, а Нуреев просто очень увлечен этим парнем, однако Рудольфа было уже не остановить…
– Я хочу, чтобы ты был рядом 24 часа в сутки, – твердил он Грёву.
Но Грёв был гетеросексуален, и на интрижку с Нуреевым категорически не соглашался! К тому же все к тому моменту знали, что у Нуреева СПИД. Так что чувство Рудольфа в этот раз осталось безответным. Несмотря на это, он держал Грёва около себя, возил его к себе на остров и, главное, давал ему уроки танца. Закончилось все, как и обычно в жизни Нуреева, скандалом: он увидел, как Кеннет целуется с одной из молодых балерин, и рассвирепел. Закатил парню оплеуху, сбил его с ног, потом оба принялись орать друг на друга. Дело происходило как раз во время спектакля, и шум был слышен и на сцене, и в зрительном зале.
После этого Кеннет Грёв, само собой, покинул театр, но впоследствии сделал карьеру, став этуалью Датского Королевского театра. В настоящее время работает главным балетмейстером Финского национального балета.
Считается, что свои чувства к Грёву Нуреев выразил, поставив в Вероне свою версию балета «Смерть в Венеции».
«Чума любви»
Данная глава содержит описание непристойных похождений Рудольфа Нуреева. Если вам неприятно читать об этом – просто ее пропустите.
Нуреев никогда не скрывал своей ориентации, но долгое время не заявлял о ней открыто: до конца шестидесятых во многих странах гомосексуалисты подвергались уголовному преследованию. Эти законы были отменены в Великобритании лишь в 1967 году, а в Канаде и ФРГ – в 1969-м, но существовали европейские развитые страны, в которых гомосексуалистов преследовали вплоть до восьмидесятых! Поэтому Нуреев привычно уходил от назойливых расспросов журналистов. На вопросы, как проходит его личная жизнь, он кратко отвечал: «спорадически». Со знакомыми он был более откровенен и порой вдруг принимался расписывать отвратительные подробности оргий, в которых участвовал. Смущение, даже омерзение, которые вызывали его рассказы у окружающих, приводили Нуреева в восторг.
А еще он шокировал людей тем, что прилюдно целовался взасос – даже уже будучи больным СПИДом. И говорил, что это старинный русский обычай. Впрочем, в те годы «незабвенный Леонид Ильич», принимая глав иностранных государств, тоже смущал умы сим эротическим зрелищем, так что некоторые верили.
Нурееву приписывали знаменитых любовников. Сплетничали, что у него были романы с легендарным солистом группы Queen Фредди Меркьюри, с Элтоном Джоном, Ивом Сен-Лораном и, по слухам, даже с незабываемым Жаном Маре. Скорее всего, в этих сплетнях была львиная доля вранья. Но Нуреев словно нарочно эпатировал окружающих. Понравившихся ему юношей он открыто приглашал в свою спальню. «Он ест их как блины», – выразилась одна из его знакомых. Однако, если Рудольф слышал твердое «нет», то обычно он останавливался, не продолжал преследования и не мстил за отказ. Так, к примеру, Шарль Жюд, человек семейный, сумел сохранить с Нуреевым дружеские и деловые отношения, не перейдя грань.
Даже имея постоянного партнера, Рудольф не умел хранить ему верность. Взвинченный и возбужденный после спектаклей, он отправлялся в клубы с сомнительной репутацией искать себе любовника на одну-единственную ночь. «Чума любви» – так русский поэт Саша Черный назвал проституцию. Увы, надо признать, что услугами проституток Нуреев пользовался очень часто. Существует термин
Он сам рассказывал друзьям, что в каждом городе его привлекают грязные и опасные кварталы, облюбованные проститутками и бандитами; места, где обитают страшные личности и продажная любовь.
Ночами Нуреев там прогуливался, подбирая себе разового партнера. Вступал в соитие без намека на чувства, даже не зная имени выбранного, а порой даже не видя его лица – через специальные отверстия в тонкой перегородке. Такие «развлечения» практиковались в некоторых непотребных ночных клубах или мужских банях. После случки Рудольф возвращался домой, быстро принимал душ и засыпал. А утром бежал на репетицию в театр.
Ролан Пети с ужасом и отвращением вспоминал, как Нуреев провел для него экскурсию по Милану «по собственной программе». Водил его по каким-то грязным подворотням, где ловили клиентов дешевые шлюхи обоего пола, по не менее грязным барам, где собиралась сомнительная публика. Были там балансирующие на высоких шпильках, закутанные в розовые одеяния трансвеститы или готовые оголиться перед первым встречным эксгибиционисты, встречались и преступники. Уже за полночь Нуреев привел друга в какой-то то ли театр, то ли ночной клуб, где артисты всех возрастов показывали стриптиз, а зрители занимались мастурбацией. «Ночной кошмар наяву, сон или бред… точно не скажу!» – подытожил свои впечатления от этой прогулки Ролан Пети[87], но Рудольфу представление нравилось, он от души смеялся и чувствовал себя великолепно. Даже явное отвращение, которое испытывал его товарищ, не смущало Нуреева. Опасность, грязь, мерзость и пошлость – все это его заводило.
У некоторых людей, посвященных в подробности его закулисной жизни, даже возникал вопрос: а полностью ли он нормален психически? К сожалению, сам Рудольф никогда не проходил освидетельствование у психолога или психиатра, однако совершенно точно, что его отличали асоциальное поведение, отсутствие чувств вины и стыда, импульсивность, агрессивность. А все это черты диссоциального расстройства личности. Можно предположить, что Нуреев страдал и нарциссизмом. Ему было крайне трудно сформировать здоровую привязанность к кому-либо, а тем более длительное время поддерживать близкие отношения. Он был убежден в собственной исключительности, и даже на ранних этапах карьеры ожидал «особого» отношения от окружающих. У него была ярко выражена потребность в восхищении и поклонении. К тому ж Нуреев не переносил критику и часто прибегал к насилию в ответ на попытки указать на его неправоту. Его порой упрекали в отсутствии эмпатии даже те люди, которые искренне его любили.
Нуреев и женщины
Журналистам Нуреев повторял, что брак – это худшая вещь, которая может произойти с танцовщиком, ведь танцовщик должен любить только танец. Несмотря на это, многие женщины влюблялись в Нуреева, но они не вызывали у него сексуального интереса, хотя ему и льстило их поклонение. И то были не взбалмошные поклонницы, а вполне состоявшиеся, привлекательные и умные дамы. Некоторыми он пользовался, немногих – уважал, но большинство – презирал. Он сам не раз говорил об этом журналистам, с удовольствием рассуждая о том, что считает мужчин существами с более развитым интеллектом, нежели у женщин. Он был убежден, что именно мужчины лидируют во всех пластических искусствах и в архитектуре, да и вообще все делают лучше. А главное – мужчины могут воевать!
– Не надо вставать перед женщиной на колени, – безапелляционно заявлял Нуреев. – Ее надо презирать![88]
Хотя на самом деле Нуреев во многом зависел от женщины. От вполне конкретной женщины – Франсуа Дус, его верной секретарши и помощницы. «Я оберегала его от повседневных мелких хлопот, чтобы он посвящал себя только искусству. В антракте между вторым и третьим актом, например, устраивала для него обед… – рассказывала Франсуа журналистам. – Едва заканчивался спектакль, мы быстро уходили. Дома, еще до ужина, он бросался к видео, чтобы просмотреть кассеты с записями своего танцевального дня. Затем он смотрел старые фильмы. Наконец мы ужинали при свечах. К двум часам ночи расходились по своим комнатам.
Он просыпался в девять часов и погружался в чтение прессы (отдавая предпочтение “Геральд трибюн”[89]). В одиннадцать часов я провожала его в театр. В последнюю минуту он хватал свой чайный термос, который сопровождал его повсюду. Надевал берет, который не снимал никогда, веря, что он спасает его от насморка. У него была японская сумка на роликах, набитая трико, колготками и чепчиками. Он всегда таскал ее за собой, и называлась она “Лорд Джон”»[90].