Мария Баганова – Рудольф Нуреев (страница 19)

Рудольф сам выбрал музыку для своего соло. Это была «Трагическая поэма» Александра Скрябина, произведение сложное и очень русское. Она является средней частью трилогии, причем первая часть называется «Сатанинской поэмой», а третья – «Божественной». Несмотря на название («трагическая») произведение написано в си-бемоль мажоре, и как можно судить, речь в этом музыкальном произведении идет о человеческом мире, о поиске себя, об одиночестве, о борьбе, которая сопровождает всю жизнь человека-творца. Эти мотивы были созвучны и близки Нурееву. «Он метался по сцене, как лев в клетке, разрывающий свои оковы», – вспоминал критик Клив Барнс. В начале танца плечи Нуреева были прикрыты алой накидкой, но затем он сбрасывал ее, к восторгу английской публики. Зрители неистовствовали и требовали повторить вариацию на бис.

«Нуреев метнулся на авансцену и завертелся в каскаде дьявольски стремительных пируэтов. Но неизгладимое впечатление осталось даже не от виртуозности танцовщика, а от его артистического темперамента и драматизма. Никто не смог остаться равнодушным к горящему в его глазах пламени, к той невероятной энергии, которая обещала еще более волнующие впечатления», – вспоминал один из зрителей. Публике импонировало даже его неумение рассчитывать силы, то, что он делал все немного чересчур; это выглядело не как недостаток умения, а как проявление слишком бурного темперамента.

В одной из сцен зрителям показалось, что Нуреев, не рассчитав прыжка, чуть не упал в оркестровую яму. Потом об этом писали газеты. Но на самом деле такова была задумка постановщика – замечательного Фредерика Аштона. Это он попросил Нуреева надеть плащ, уйти в дальний конец студии, а потом побежать очень быстро к авансцене, остановившись на самом краю.

По всей видимости, на Марго Фонтейн выступление Нуреева произвело сильное впечатление, и через некоторое время она захотела попробовать дуэт с ним.

Начались репетиции. И тут он снова показал свой характер! «А Вы на самом деле великая балерина? Что-то не заметил… Докажите!» – подначивал он свою уже немолодую партнершу. Такой наглости Марго снести не могла, и перестав щадить себя, принялась доказывать этому нахалу, на что она способна – и в ответ встретила его восхищенный взгляд. Обдумав все за и против, Марго Фонтейн посчитала эту пробу удачной и продолжила работу. Хотя это было непросто! Ругани и ссор было еще много, не умевший владеть собой Нуреев раздражался и называл их работу «дерьмом», в ответ Марго всегда улыбалась и самым медовым тоном просила уточнить, в каком именно месте она – «дерьмо», чтобы она могла это исправить. Избранная ей тактика гасила эмоции партнера, и работа продолжалась.

Сам же Нуреев был от своей партнерши в восторге: «Практичная и веселая Марго взяла меня под свое крылышко, заставила меня “расслабиться” (она сказала мне, что я первый русский, которого она видела смеющимся). Она позволила мне жить своей жизнью, как мне нравилось. Она меня поняла совершенно»[53].

Лондон

Центром мировой моды и музыкальной культуры в 60–70-е годы XX века был Лондон, не Париж. В те годы он получил прозвище «свингующий», а слово «свинг» означает одновременно как ритмический рисунок, употребляемый в джазе, так и обмен сексуальными партнерами между парами. Недаром лозунг популярного тогда движения хиппи звучал как «занимайтесь любовью, а не войной!».

А войны хватало с избытком! Но несмотря на то что опасность ядерного конфликта была вполне реальной, несмотря на Карибский кризис и кровопролитие во Вьетнаме, то был период оптимизма и гедонизма, культурной и сексуальной революций.

Именно Англия подарила миру «Битлз» и Джимми Хендрикса, актрису Джин Шримптон и худенькую как тростинка манекенщицу Твигги, демонстрировавшую обтягивающие водолазки и мини-юбки от Мэри Куант. Белые гольфы, платья-сарафаны, клетчатые костюмы, мальчишеские стрижки и накладные ресницы – все это приходило на смену устаревшему и такому буржуазному стилю нью-люк, предложенному Кристианом Диором.

Сердцем свингующего Лондона были улицы в Сохо – Кингз-роуд и Карнаби-стрит. Сутки напролет там было оживленно и весело, играла музыка и светились витрины бутиков, где можно было не просто сделать покупку, но и отвлечься от ежедневной рутины.

Молодые люди носили банданы, яркие рубашки с большими острыми воротниками, обтягивающие брюки-клеш и крупные блестящие украшения.

Увы, оптимизм шестидесятых быстро пошел на спад: молодежь того периода потребляла слишком много психотропных веществ, а в прессе регулярно появлялись известия о смерти звезд от передозировки.

Конечно, Лондон ошеломил Нуреева! И хотя его искусство было далеко не массовым, но он тоже стал частью свингующего Лондона. Он полюбил этот город, и когда заработки позволили, купил там скромную квартиру, состоявшую из маленькой кухни, которой Нуреев вряд ли пользовался, ванной с душем и одной жилой комнаты, в которой из мебели была лишь вечно разобранная кровать. Рядом на стуле стоял телефон: каждую неделю Рудольф звонил матери. Оба знали, что их разговоры прослушиваются, но то была единственная ниточка, которая связывала Рудольфа с семьей.

Много позднее, разбогатев, Нуреев купил в Лондоне свой первый особняк, в Кенсингтоне, просторный и холодный. Теперь на этом доме по адресу Виктория-роуд, 27 установлена мемориальная синяя табличка.

Еще Нуреев полюбил моду и сам стал ее законодателем. Он элегантно одевался, заказывая костюмы у самых известных модельеров, а с одним из них, Ивом Сен-Лораном, молва даже приписывала ему роман. Нуреев не подтверждал, но и не опровергал слухи. Он обожал становиться притчей во языцех и намеренно шокировал публику. Его одежда тоже была яркой, вызывающей: высокие сапоги до самых бедер, длинный кожаный плащ, пиджак из змеиной кожи, неизменные шарфики и броские кепи, шляпы, панамы…

В 1962 году в Лондоне Нуреев написал «Автобиографию» – странное занятия для совсем еще молодого человека: ему только исполнилось 24 года.

Позднее биографы всерьез задумаются, чем объяснить такой поступок – только ли чрезмерно раздутым самомнением? Конечно нет! То был очень сложный период для Нуреева: он только еще привыкал к жизни на Западе, порой даже сомневаясь, правильно ли поступил тогда в аэропорту Ле Бурже. И по сути, эта небольшая по объему «Автобиография» служила – нет, не оправданием, но объяснением сделанного им выбора. Нуреев подробно описывал свое детство, юность, обучение, чтобы подвести итог: его «прыжок к свободе» был закономерен.

Конечно, Нуреев писал биографию не сам! Облекать мысли в слова ему помогал балетный критик Найджел Гослинг, писавший под псевдонимом Александр Бланд. Он вместе с супругой взял Нуреева, как говорится, «под крылышко» и заботливо его опекал.

В совместно ими созданной «Автобиографии», как ни странно, не было ничего скандального. Напротив, о своей жизни в СССР, о своей семье, даже об отце, с которым у него были сложные отношения, и тем более о своих учителях и творческих наставниках, даже о тех, с кем у него были «терки», Нуреев ни разу не отозвался плохо или уничижительно. Об Уфимском театре, а тем более о Кировском театре, о балетном училище, о Ленинграде он писал с восхищением. Возможно, в глубине души он тосковал по Родине.

Ковент-Гарден

Королевский театр в Ковент-Гардене ведет свою историю еще с 1720-х годов, когда на месте парка было построено его первое здание. Первый балет, «Пигмалион», с Марией Салле в главной партии, танцевавшей, вопреки традиции, без корсета, был поставлен в Ковент-Гардене в 1734 году.

В 1808 году здание театра уничтожил пожар, и его отстроили заново менее чем за год. В первой половине XIX века на сцене Ковент-Гардена чередовались оперы, балеты, драматические постановки с участием выдающихся трагиков Эдмунда Кина и Сары Сиддонс. Однако в 1856 году он во второй раз сгорел. Третий театр Ковент-Гарден, существующий до сих пор, был построен в 1857–1858 годах по проекту Эдуарда Мидлтона Барри и открылся в середине мая 1858 года постановкой оперы Мейербера «Гугеноты».

Во время Первой мировой войны театр был реквизирован и использовался как склад; во время Второй мировой войны в здании театра был танцзал. Лишь в 1946 году в стены Ковент-Гардена вернулся балет: 20 февраля театр открылся «Спящей красавицей» Чайковского. Сами англичане считают свой национальный балет продолжением русских сезонов Дягилева. Интерес к балету в Британии в самом деле зародился со времени первых гастролей в Лондоне дягилевской труппы, состоявшей из артистов Мариинского театра. Даже сами англичанки, выступая у Дягилева, меняли свои имена на русские, так, Хильда Маннингс стала Лидией Соколовой. Положение изменилось в двадцатые годы, когда среди артистов Дягилева сверкнула Нинетт де Валуа – это был сценический псевдоним британки Идрис Стэннус. После окончания сценической карьеры в конце пятидесятых годов, руководствуясь приобретенным у Дягилева опытом, эта женщина фактически создала английский Королевский балет.

Очень жесткая по характеру, Нинет де Валуа взяла Нуреева под свою опеку, и он подчинился, покорился ей. Эти две необычайно талантливые и умные, умудренные жизнью женщины – Марго Фонтейн и Нинетт де Валуа – легко справлялись с одаренным, но таким сумасбродным мальчишкой, воспитав из него действительно гениального артиста.