Мария Артемьева – Время последних (страница 8)
Когда ученые принялись публиковать свои первые, исполненные восторга, отчеты, это вызвало бурю энтузиазма на Земле. Журналисты и люди искусства, всякого рода фантазеры, любые сведения понимающие по‑своему, принялись очаровывать человечество трескучими фразами о «месте рождения Ангелов», о «последнем доказательстве бытия Божьего» и прочей ерундой.
В религиозной среде возникли секты, фанатики которых объявили Гайю новым Сионом и пустились строить планы паломничества в ту «единственную точку Галактики, где Господь наш являет себя напрямую», к месту, где «вершится Суд Божий».
В то же время в среде ученых наметилось брожение: одни сдували пыль и наводили сегодняшний лоск на старые теории о планетах, как живых организмах, другие подогревали публику рассуждениями о сверхпланетарном разуме и разумности Вселенной. При этом наиболее трезвая часть научного сообщества вообще отрицала достоверность фактов, добытых на Гайе, полагая всю планету сплошной химерой. (Сплошное «Не может быть!» – объяснял Унбегаун).
Одним словом, в умах человечества воцарились всегдашние раздрай и бардак.
– Но вот что самое поразительное, – вкусно причмокивая, сообщил Турову Унбегаун. – Экосистему Гайи, как выяснилось, не сумело разрушить даже пришествие инопланетян, то есть нас.
Оба напарника укрылись в ожидании рассвета в подземном блоке участка 17.
Загрузив работой кофейный автомат, они стояли, облокотившись о сияющий никелем бок машины с кружками в руках, и ждали сигнала. Когда автомат запиликал, Унбегаун сказал:
– Ты первый!
Туров подставил чашку, и горячий кофе наполнил ее до краев.
– Это даже представить трудно, – разглагольстововал Унбегаун. – С одной стороны на Гайе любое, даже самое мелкое вмешательство, в экосистему вызывает обширные возмущения, вплоть до атмосферных явлений. Да что там! Даже трясет иногда понемножку – но не больше трех баллов. Не представляешь, как тут все намучились, прежде, чем хотя бы сортир поставить. – Унбегаун засмеялся. – Вкусно? Отличный кофе, правда? – Он тоже подставил кружку под кран автомата. Кружка Унбегауна больше напоминала ведро, и кофе медленно заполнял солидную емкость.
– С другой стороны… Сахар? Вон, на подносике возьми!.. С другой стороны – все привнесенные извне инородные элементы, включая совершенно чужие для этой планеты живые организмы – тебя, например, или меня, со всей непредсказуемостью нашей свободной воли – Гайя точно также встраивает в свою совершенную экосистему. Как будто все, что только ни существует на свете, является частицами единой гайянской мозаики. На этой планете все братаются со всеми, все используют всех, и при этом – без нарушения чьей‑либо свободной воли. Этого… – Унбегаун сделал широкий приглашающий жест рукой.
– …не может быть! – воскликнул Туров. Он озадаченно нахмурился.
– Да, и это никак не укладывается в земных умах. Вот уже двадцать лет…
В потолке лаборатории зажглась красная лампочка. Заверещал зуммер. Унбегаун взглянул на наручный хронометр.
– О! Время пришло. Ты должен взглянуть.
– На что?
– Тебе, как новичку, это обязательно. Первая, так сказать, наука…
Таинственно улыбаясь, Унбегаун взял Турова за рукав и через всю комнату подтащил к какой‑то трубке, торчащей из стены. Трубка заканчивалась черной маской – специальные очки или окуляры.
– Смотри туда. Там зеркала, фильтры – глаза не обожжешь.
Туров опустил лицо в пластиковую маску. И тут же схватился за Унбегауна: от внезапного зрелища у него перехватило дыхание. Он впервые увидел звездное небо Гайи.
Система перископов, с подсветками и фильтрами, выведенная на поверхность планеты, позволяла окинуть взглядом всю панораму.
Перед глазами ошеломленного Турова во всю ширь распахнулась настоящая гайянская ночь: глубокое черно‑фиолетовое небо, густо усыпанное голубовато‑серебряными и золотыми огнями. Незнакомые созвездия казались такими яркими и близкими, как будто до них можно было достать рукой. В зените небосвода сияла широкая, завитая вправо спираль – звездный лабиринт Галактики. Где‑то там, среди множества других звездных систем, скрывалась Солнечная система и родная планета. Три тонких полупрозрачных сферы разного цвета и диаметра уходили к горизонту, растворяясь в ночи, словно хрусталь в воде. По земле стелилась бледная дымка.
Туров осторожно выдохнул… и небо разорвалось.
Ослепительно белый луч вскрыл фиолетовую тьму – будто кто‑то расстегнул молнию на куртке… Небо распалось на половинки; из разрыва полетели искрящиеся огни. Разноцветные стрелы ударили в горизонт, расширяя прореху в небе. И вслед за тем весь свет мироздания рухнул на поверхность планеты. Белое сияние пало и растворило в себе Гайю: холмы, море, лес, верхние люки лаборатории…
Турову показалось, что он ослеп. Жалобно ойкнув, он дернулся… и открыл глаза.
Балансируя на одной ноге, он стоял, держась за стену.
Немного придя в себя и застеснявшись присутствия напарника, Туров осторожно глянул в перископ.
Там был все тот же, уже виденный им гайянский пейзаж – серебристые волны песка, черная полоса моря и голубой частокол леса вдали. Белесая мгла небес подсвечивалась с запада розовым шаром спутника C – самого крупного из трех лун Гайи.
– Который час? – хрипло спросил Туров.
Унбегаун кивнул и, поперхнувшись, будто у него в горле что‑то застряло, ответил:
– Прошло три минуты.
– Так и мозги можно потерять, – отдуваясь, заметил Туров.
– Та ни! – махнул рукой беззаботный Унбегаун. – А зверская штука, скажи!?
Туров не ответил – восстанавливал сбитое дыхание.
В 8.30 утра автоматический регистратор Базы затребовал новую порцию сведений от наблюдателей с 17‑го участка.
Туров пододвинул ближе к лицу капсулу микрофона и монотонно зачитал по готовым таблицам поправки к показателям с внешних приборов.
Прошло уже две недели с момента его появления на участке. Он уже уяснил распорядок работы лаборатории, познакомился с привычками напарника, да и вообще – втянулся.
Регистратор принял информацию, и, в свою очередь, сообщил приятным механическим баритоном:
– Сегодня вторник, 29 апреля по земному календарю. Иды дождей по римско‑гайянскому календарю. Взрыв неба ожидается через 7 часов 15 минут. Давление звездного ветра прогнозируется на уровне нормы. Уровень радиации на момент взрыва составит 155 микрорентген…
В рубку, зевая, вошел Унбегаун, рыжий, толстый и, как обычно, после сна, с помятой физиономией. Туров прикрутил громкость.
– За что тебя сюда сослали? – спросил он напарника.
Унбегаун на мгновение застыл с открытым ртом. Потом сказал:
– Как ты догадался?
Туров кивнул в сторону северного крыла лаборатории. Там тянулся целый коридор запертых, пустых, запыленных комнат для персонала.
– Лаборатория большая. А нас с тобой только двое. Почему?
– Подумаешь! Карьеру делать… Зато как я свистеть научился?! – вскинулся Унбегаун.
Туров поглядел на него в упор.
– Ну, ладно. А ты почему? Тебя почему сослали? – спросил Унбегаун.
– Я новичок. Меня на место Бородянского взяли. Временно.
– Да, Бородянский… – вяло проговорил Унбегаун. – Аппендицит в таком возрасте. Даже странно! Надеюсь, он вернется. Хороший был мужик.
– Был?
– Я сказал «был»? Я оговорился! – виляя взглядом, воскликнул Унбегаун.
– Не сворачивай с темы, – посоветовал Туров.
– Пожалуйста! Не знаю, как ты, а я намерен разгадать тайну Гайи. И если это в принципе возможно, то единственное место, ГДЕ это возможно – наш родной и незабвенный 17‑й участок.
– Почему? – удивился Туров.
Вместо ответа Унбегаун поднялся на цыпочки и принялся балансировать, с трудом сохраняя равновесие. С его грацией и габаритами он не выдержал и минуты. Рухнув на плечо Турову и вцепившись в него, чтоб не упасть, он одними губами прошелестел в ухо напарнику:
– Выключи регистратор.
Туров скривился, но просьбу выполнил.
Убедившись, что камеры и микрофоны выключены, Унбегаун подошел ближе к Турову и заговорил.
Все, как один, начальники Базы, считая с самого первого, воцарившегося в год ее постройки, и заканчивая текущим, не любили 17‑й участок. Неоднократно ими предпринимались попытки вообще его закрыть или, по крайней мере, сократить и укротить.
Участок номер 17 находился дальше всех от Базы, дальше всех от космодрома и вообще нес в себе массу врожденных административных пороков, неискоренимых, по мнению начальников Базы, обычным путем.
Все смотрители 17‑го участка были, как на подбор, вольнодумцами, не воспринимающими правильно концепцию научной дисциплины. Как и отчего это получалось – неизвестно, но во избежание ответственности за всякого рода ЧП, которые непременно и обязательно совершались на 17‑м участке с печально постоянной периодичностью, начальники Базы то и дело урезали штатные единицы, понижали уровень снабжения, ограничивали в правах и вводили самые суровые кадровые требования.