Мария Артемьева – Время последних (страница 13)

Из глубины чащи шло голубоватое свечение – Туров направился туда.

Губчатые подушки, которые он приминал по пути ногами, испускали тонкий сожалеющий вздох, но вскоре распрямлялись, с тихим свистящим хлюпом втягивая обратно в себя оранжевую жидкость.

Туров взглянул назад и едва не рассмеялся, убедившись, что никаких «кровавых» следов он позади не оставил: Лес принял его в себя мирно и тихо, как часть собственного естества, не поранившись и не оставив ни одной метки на пути.

Туров пробирался к сияющему, запрятанному в глубине леса потаенному чуду, широко распахнув глаза, и совершенно успокоенный.

Он, разумеется, давно позабыл сверяться со своим хронометром.

15.

Конечно, это странно, но заветные цветы желания, сказочные цветы счастья оказались похожими на самые простые и незамысловатые земные цветы: на одуванчики в пору вызревания семян.

Туров даже засмеялся от неожиданности – веселым детским смехом, какого давно не слышал сам от себя.

– Про это Унбегаун не говорил! – смеясь, сказал вслух Туров.

От его дыхания первый ряд цветов всколыхнулся, и целое облако светящихся голубых пушинок взметнулось вверх, в темноту неба.

Кроны деревьев смыкалась над опушкой не так плотно, как в лесу; цветы сияли то ли сами по себе, то ли светили отраженным звездным светом, который пробивался сквозь полог ветвей – трудно было разобрать.

Голубые светлячки пушинок недолго пометались над полянкой невесомой стайкой и вскоре исчезли в вышине, как исчезают искры горящего пламени. Туров испуганно отступил назад, опасаясь приближаться к столь летучим существам, как эти чудо‑растения. Он почему‑то воспринимал их именно как живые существа, наделенные разумом и душой. Хотя Унбегаун ничего не говорил ему на этот счет.

Да он, собственно, и вовсе ничего не говорил, – подумал вдруг Туров.

И тут опомнился, едва не взвыв во весь голос: какой же он идиот! Вечный неудачник.

Ведь он абсолютно не знает, что ему теперь делать. Как следует поступать с этими цветами, если хочешь, чтобы исполнилось желание?

Ему и в голову не приходило поинтересоваться этим заранее.

Как же теперь быть?

Срывать цветы охапками, как делают заготовщики лекарственных растений на Земле? Варить из них похлебку, как знахари‑травники в старину? Есть свежими прямо на месте?

Что делать‑то?!

Туров потел и топтался на месте, чувствуя себя тупым животным, место которому – в стойле. Где‑нибудь среди самых никчемных жвачных, если такие имеются. Но никак не среди людей.

Воздух на поляне цветов внезапно заискрился и зазвенел – огоньки взметнулись вверх крошечными фейерверками, нитяные электрические разряды вскипели над цветами и словно качнулись миллионы микроскопических колокольчиков. Цветы смеются, понял Туров.

«Нас не надо есть, дурачок! Просто сорви цветок и замени собой. Будь с нами». И колокольчики зазвенели еще, призывая к себе Турова.

Цветы повернули пушистые головы вниз и направо – вся поляна разом. И Туров увидал, что в середине каждого цветка, в окружении пушистых искрящихся лучиков сияют глаза…

Здесь были лица самых разных существ: щелеглазых безносых гуманоидов, чьи портреты запечатлели древние художники айнов в своих статуэтках «догу», здесь были птице‑ и собакоголовые боги Египта и Мексики, серолицые с черными глазами пришельцы, готовившиеся, по сведениям голливудских сценаристов, захватить Землю в конце 20 века; здесь были змеевидные разумные звери – люди сочли их все‑таки зверями, когда встретились с ними на одной из планет у звезды Бетельгейзе…

И, конечно, здесь были люди. Мужчины и женщины. Ошеломленному Турову померещилось, что кого‑то из них он даже узнает – возможно, Бородянского или Торстена Свёдеборга?

Но это, разумеется, чепуха – не мог он за несколько секунд найти и опознать кого‑либо среди тысяч и тысяч обращенных к нему лиц. Если только знание не давали ему сами цветы – непосредственным образом, минуя зрение и слух, тепепатически.

Туров попятился. Нелегко стоять вот так, чувствуя на себе взгляды чуть ли не половины населения Галактики.

К тому же каким‑то образом он вдруг увидел самого себя их глазами. Увидел свое смущение, озлобление в глубине души из‑за того, что его так неожиданно смутили; надежду, что его желание все‑таки может сбыться; страх, что оно непременно сбудется, но не так, как он хочет на самом деле – и, наконец, ужас от того, что он сам не понимает, какое именно желание ему хотелось бы исполнить теперь.

«Заменить? Они сказали – заменить. И быть с ними!» – неожиданно понял Туров. Так вот в чем главный секрет, разгадка всех исчезновений! Он чуть не рассмеялся.

Хотя на самом деле это вовсе не смешно: добраться сюда, на край света, рискуя жизнью, и обнаружить, что осуществить мечту можно только одним способом – пожертвовав жизнью. Просто отдав ее навсегда. Подарив. Не понарошку – насовсем.

Туров заморгал. И попытался вспомнить – а чего же он на самом деле хотел? С чем шел сюда?

– Туров, – прошептали мертвые губы.

– Туууров, – прошептали, качая пушистыми головами, цветы.

Он хотел, чтобы девочка‑Русалка была жива и здорова. Чтобы никто не мучил, не изводил ее насмешками. И чтобы она не мучала его, перестала являться мертвой в кошмарах.

Вот и все. И за это ему надо сейчас отдать свою жизнь?

«Это безумие», – сказал себе Туров.

Это было безумием с самого начала, напомнил он.

– Туров! – злобный отчаянный крик раздался со стороны леса. – Зачем ты, скотина, выключил стерео? Ты хотя бы раз посмотрел на часы?!

Туров, удивленный, обернулся: среди синих стволов кремеров мелькнула грузная фигура Унбегауна. Немец приближался к поляне, он бежал – если это можно назвать бегом – в тяжелом скафандре и страшно запыхался. Он кричал Турову через внешний громкоговоритель.

Туров нажал кнопку стереофона – оказывается, внутренний канал был отключен – включил его и глянул на хронометр: до взрыва неба оставался 1 час 23 минуты. Уже не успеть.

– Ты псих, Туров! Ненормальный. Гаденыш. Гнусная ты гадина.

– Я тебя слышу, – сказал Туров. – Я включил стереофон.

– Ах, включил! Включил он. Ну и прекрасно. Я и в лицо тебе то же самое скажу. Идиот. Псих. Да и сволочь к тому же.

– На себя посмотри, – равнодушно ответил Туров.

– Ты понимаешь, что мы на станцию уже не успеем?! – взвился Унбегаун, уязвленный спокойствием Турова.

– Понимаю. Теперь. Сам‑то зачем пришел?

Унбегаун злобно запыхтел, зафыркал.

И обнаружив, что ответить по сути нечего, принялся бессмысленно ругать Турова – за вранье, за подмену карточки‑идентификатора, за то, что ничего не сказал, не поделился с напарником.

– Как‑никак, а все‑таки… – кипятился Унбегаун.

– Будет тебе, толстяк. Уймись! – попросил Туров. – Скажи лучше, что делать будешь?

– Я?!

– Нет, принцесса Генриетта Английская!

Унбегаун вздохнул. Пожал плечами.

– А может, скафандр выдержит?

– Может быть? – усмехнулся Туров.

– Слушай, а если нам того…

– Чего – того?

– Ну, не знаю. Пожелать, например, что‑нибудь? А? – Толстяк в скафандре сделал неопределенный знак рукой, указывая на поляну с цветами счастья.

Туров рассмеялся.

– Только не говори мне, что ты всерьез на это рассчитывал. Здесь ведь не утренник с Дедом Морозом. Здесь, знаешь ли, все по‑взрослому.

– Ну, ладно. А ты? Ты что будешь делать?! – требовательно вопросил Унбегаун.

– Я? – сказал Туров и, прищурившись, закинул голову вверх, чтобы взглянуть в небо. С каждым разом это становилось все проще: неземная красота Гайи уже не казалась ему такой чужой, как прежде, и он все меньше пугался ее.

Ему показалось, что небо как будто светлеет, словно оболочка воздушного шара, когда его надувают слишком туго.

– Давай‑ка, шуруй отсюда, напарник. – сказал Туров. – А я, пожалуй, останусь. Устал я.

– Слушай, ладно. Такое дело… В общем, у меня есть транспорт, – закашлявшись, сказал Унбегаун.