Мария Артемьева – Темная сторона Сети (страница 73)

Но ведь я физически страдаю! Спертый воздух, жара, эти надписи… Эти до боли редкие моменты, когда с потолка вдруг прорывается струйка прохладного свежего воздуха. Разве способен мой собственный мозг выдумать такое, так надо мной издеваться?!

Еще ладно был бы я виноват в чем-то. Казнил себя сам. Или был бы хоть игроком или спорщиком… Неудачно подкинул монетку — проиграл, выпала решка. Или продул в карты. Правильное число не угадал. Но ведь ничего похожего даже близко! Я всего лишь хотел… Я только…

А что, если я болен? Неизлечимо болен, но только никто еще не сказал мне об этом?

Сижу на полу, скрючившись, обняв колени, в самом центре проклятой комнаты. Черные и красные надписи льются потоком с потолка на стены. Они струятся, наплывают одна на другую. И я не могу их остановить. Это спам! Хохот раздирает мое пересохшее горло. Я смеюсь, кашляю, икаю от смеха. Спам. Спам?! Не может быть!..

Написано черным: «Может быть, есть на свете хорошие люди, но мне не попадались. У каждого хоть маленькая червоточина, но непременно вылезет наружу рано или поздно. Как моя подруга: „Ой, а пусть твоя няня выгуливает мою собачку? Все равно ей с Вадиком твоим гулять!“ „Ой, а пусть твой муж кран у меня посмотрит, а то — капает!“ Или приятель: „Прости, я тут машину поставил — думал, может, ты сегодня не в офисе?“

А как же!!! Я ж не в офис каждый день работать хожу. Зачем мне и муж, как не краны подружкам чинить? И няне я, конечно, буду платить, чтоб она с твоей паршивой собакой гуляла, а не с моим сыном. Давайте, пользуйтесь! Без лоха — жизнь плоха. Твари, твари все. Как сговорились. Думают, я для того и на свет родилась, чтоб им удобней жить было. Придурки!»

Я слышу шуршание. Оно за стенами. Невыносимо трещит в ушах… Давит. Давит уши! Не надо!

Кажется, я кричу. Вопли в кромешной тьме — это я? Или кто-то другой поблизости? Несчастный…

Это змея. Гигантская чешуйчатая громадина. Она укладывает толстые кольца своего тела вокруг стен моей крохотной тюрьмы — деловито, как женщина, которая умащивается на диване, чтобы полистать глянцевый журнал на досуге, пока муж и дети гостят где-то. А потом змея стискивает стены, и по ним бежит рябь: стекло хрустит и трескается… Еще немного — и сверкающие осколки брызнут в мою сторону…

Я задохнулся от ужаса и открыл глаза.

Вокруг все по-прежнему. Серые гладкие стены. Надписи. Красные и черные. Жара. Дышать горячо.

Жаль, что я не растение. Как все люди, я вдыхаю кислород, а выдыхаю углекислый газ, и его все больше накапливается в камере. Если ничего не изменится — я умру. Почему же именно я?!

Не понимаю. Я ведь жил как все живут. Выполнял что велено, что нужно — как все. Если и сделал кому-то плохо, так нечаянно. Чаще по глупости. И уж точно не больше других зла натворил. Да и можно ли это назвать злом? Какие-нибудь пустяки. Мелочи…

Но ведь должна быть причина!!!

Перебираю в памяти — ничего. Разве что сухой хлеб. Бабушка говорила: выбрасывать хлеб, даже сухой, которым хоть гвозди забивай, — большой грех.

А я не люблю сухой хлеб. Даже просто вчерашний не люблю, у которого корка подсохла. Сухая корка царапает десны, и потом от этого бывает оскомина.

Нет, я люблю свежий хлеб. Свежайший! Утром завариваю кофе — я пью его с молоком и сахаром. Отрезаю ножом янтарную на просвет пластиночку масла, кладу на пухлый белый мякиш булки…

Ха-ха-ха!

Конечно, вот она, причина моих терзаний, — ненависть к сухарям! В животе забурчало, и от хохота — еще сильнее, в желудке полоснуло бритвой, и я опять заплакал — от боли…

Написано красным: «Обожаю людей. Вы не любите людей, потому что не умеете их готовить. Ах, эта колбаса докторская! И замечательный суп из бакланов. Ммм! Пальчики оближешь».

Знать бы, кто это написал.

Уже несколько часов меня терзает голод.

Почему — часов? Может быть, дней?

Не знаю, сколько прошло времени. Давно. Я ведь спал. И терял сознание. А во сне время не измеришь.

Я слышал, что, если не пить воду, то человек умирает от жажды через три дня. Смерть от голода наступает позже, в зависимости от физических данных. Иногда требуется не меньше месяца… Смерть от удушья мучительнее, но быстрее.

Интересно, какой объем у этой комнаты? Как скоро она заполнится углекислым газом от моего дыхания?

На самом деле все подсчеты слишком приблизительны. Например, я видел сон, когда спал. Я мог спать семь часов, а мог — всего двадцать минут: сны будут сниться одинаково.

Хватит. Я не хочу высчитывать время своей смерти! Это слишком.

Написано черным: «Не знаю, за что можно любить людей. Ведь это просто мясные бочонки. Некоторые с жиром. Воняют и с душком».

Что-то подвигло моих мучителей — или он один? — на темы о еде… В ушах звон, но, кажется, это дребезжат равнодушные серые стены. Наверное, похититель и видит, и слышит меня. Я же болтаю без умолку — боюсь замолчать. Боюсь услышать снова тот шорох и потрескивание.

Я где-то читал, что человеческий мозг не выносит тишины. В долгом одиночестве тишина приводит к галлюцинациям, как зной над асфальтом вызывает миражи. Но на меня смотрят только серые стены. Они реальны настолько же, насколько реален я сам. И по этим стенам все ползут и ползут надписи — черная, красная. Попеременно.

Красная надпись на несколько секунд открывает невидимый мне воздуховод. А черная его закупоривает, преграждая доступ самой мизерной порции свежего воздуха. От чего я умру раньше — от жажды, от голода, от теплового удара или задохнусь? Давайте сделаем ставки!

Хохот снова душит меня, но в горло будто песка насыпали — смеяться больно, и я только трясусь и кривляюсь.

Если будет слишком много черных надписей на стенах — я задохнусь. Медленно. Кто-то придумал эту пытку…

Кажется, еще утром я был свободным человеком. Спокойно вышел себе на улицу, ни о чем не догадываясь, не подозревая. Шел, стискивая ключи в кармане плаща. Воробьи утром дрались у помойки, воюя за корку, выпавшую из чьего-то ведра. А я шел себе. Повернул на Афанасьевскую… И вдруг за моей спиной зашуршало. Как будто там волокли по земле чей-то труп. Что-то мертвое, длинное и сухое… Сердце тут же обросло льдом.

Черная надпись. Уже трижды подряд — черная. Мышцы напряглись сами собой, тысячи горячих иголок впились в тело. Руки и ноги начали подпрыгивать, хаотично трепыхаться. Что еще за напасть?

Это унизительно: дергаюсь, словно паяц, деревянная кукла на веревочках. Или того хуже — как дохлая лягушка под током.

Черная. Снова. Черная.

В комнате делается темно. Черные надписи… Они наползают, как стаи муравьев. Они тащат меня за собой — в темноту могилы.

Черным… «Ненавижу людей. Перестрелял бы, дай волю, больше половины своих знакомых. Скоты! Сволочи! Уроды! Для них ничего нет, кроме денег. Деньги и карьера. Беспринципные твари. Мало того — они все притворяются. Сделает гадость — и говорит: „Я пошутил!“ Видали такого шутника? Да он хуже свиньи!»

Черным… «И что за мужики пошли? Поголовные эгоисты, маменькины сынки. Тетки не лучше — гламурные дуры. Во что все эти люди превратили страну? Мы же никогда не выберемся из катастрофы!»

Пожалуйста… Дайте красную! Я хочу дышать…

«Кругом шакалы, шкурники. Каждый только за свое держится. Молодые мамашки офонарели, трясутся над своими детенышами как самки какие-то. Коровы. Старухи и старики всюду лезут без очереди. Мужики хамят. Раньше в метро место уступали женщинам, а теперь хоть повесься прям над их головой — задницу не оторвут. Чтоб вы все сдохли!!!»

Темнота перед глазами. Вспышки разноцветных молний.

«Мой парень — настоящий негодяй. На День святого Валентина всем подарили мишек, а мой жмот открыточку принес. Нате вам! Понятно, я ему скандал закатила. Так он меня бросил, мразь бесчувственная. Ненавижу людей!»

Воздуху, хоть немного… О-о-о…

«Каждый человек по-своему интересен. Любить людей надо хотя бы из любопытства». Красное!

Черное…

«Все бабы — суки. Среди мужиков у меня нет друзей. Они тупо меряются членами по каждому поводу. Ненавижу людей».

Змея. Громадная чешуйчатая тварь. Она ползает снаружи, стискивая кольца холодного тела, давит стены моей тюрьмы. У нее плоская черная голова с крохотными злобными глазками, она всунулась ко мне сквозь стену… Черная пасть с шипением раскрывается. С острых зубов капает яд.

«Я живу среди людей и не могу их не любить. Если человек не любит людей, значит, он не любит самого себя, ведь мы все — люди!»

Змея исчезла. Какое же это счастье — просто дышать! Нашелся добрый человек, написал красным. Ужасно жалко себя. Плачу, лежа на полу. Внизу кислорода должно быть больше. И здесь, наверное, холоднее.

Красная надпись. Черная надпись. Опять черная. В людях столько злобы.

От нехватки кислорода я начинаю зевать, дышу все чаще и чаще.

Красная надпись — вдох. Глоток воздуха. Черная — выдох. Нечем дышать. Ненавижу черное.

Вдох. Выдох.

Красное. Черное.

Сколько людей — столько здесь ненависти.

Щеки мои втягиваются и опадают, дрожа, словно жабры у рыбы. Сам себе я напоминаю рыбу — вялую, оглушенную плотвичку. Кто-то зацепил меня и выбросил на берег… И здесь я погибну. А тот, кто меня погубил, возможно, и не хотел ничего плохого. Он мечтал о другой рыбе — крупной, красивой. Я просто попался в сети. И теперь умру, забив песком пересохшее горло.

Кто, кто пишет здесь красным и черным на стенах? За что они губят меня?!