Мария Акулова – Замуж в наказание (страница 11)
Будет непросто. Вполне возможно, я, как всегда, сдамся. Но сейчас просто рада, что впереди два месяца летнего безделия. А сегодня — мой законный выходной после непростой, но успешной работы.
Весь июнь в этом году — сплошные праздники. Мы только отметили Дни рождения брата и мамы, а через неделю у Бекира уже выпускной.
Его практика у Салманова прошла на отлично. Работу в прокуратуре Бекиру пока предложить не могут, но на двухмесячную стажировку зовут. Мы всей семьей очень благодарны Айдар-бею за благосклонность к Бекиру. И даже я.
В тот день брат из меня всю душу вытряс, допрашивал, не надоела ли я Салманову, не наговорила ли глупостей, не нахамила ли…
Я раз за разом повторяла, что нет. Сидела тихо, со всем соглашалась, за всё благодарила…
Это ложь, конечно, но делиться правдой с братом мне не хотелось. С мамой потом тоже. Ни с кем. А сама я время от времени возвращаюсь мыслями в тот кабинет, к тому странному разговору. Вроде бы пустому, а душу чем-то задевшему.
Я немного ждала, что Салманов побывает у мамы на юбилее (его приглашали), но праздник прошел без него.
Это сказалось на моем настроении. Почему — я стараюсь не думать. Зато с куда большим интересом теперь слушаю истории Бекира о его работе. Особенно сильно реагирую, когда проскакивает знакомое имя.
Я его гуглила. Смотрела в соцсетях. Ох… Такая заинтересованность и саму пугает, но остановиться я пока не могу. Объясняю себе же, что не встречала раньше таких людей. Но размышлять о Салманове слишком много себе не позволяю. Чувствую опасность, а еще бесперспективность. Поэтому — дозировано. Да и, мне кажется, интерес потихоньку угасает.
Это хорошо.
Потому что, уверена, он обо мне давно забыл. Работы много. Внимания, подозреваю, тоже. Есть, с кем пообщаться, кроме глупой любительницы поискать розетки в неожиданных местах.
Когда вспоминаю свои слова в той беседе, испытываю стыд. Сейчас всё кажется неуместным. Хотелось бы произвести другое впечатление, пусть я и не знаю, какое произвела в реальности. Но это всё неважно. Правда. Потому что в моем будущем никакой роли не сыграет.
Мне нужно думать о планах на предстоящее лето, о разговорах с отцом. О Мите… И снова ох…
Он меня не оставляет. Изменил тактику: теперь извиняется. Говорит, что осознал неправоту и перед родными тоже готов извиниться. Клянется, что без меня плохо. И мне кажется, что я вижу это во взгляде. Из-за этого плохо уже мне. Сердце отзывается.
Я не могу снова ему так же довериться, розовые очки слетели. Но и избавиться от возможно глупой веры, что у нас еще все может сложиться, тоже не могу.
Он больше не делает широких неуместных жестов, как тогда с платком. Просто смотрит издалека. Пишет. Звонит. А я не блокирую.
Дура, да?
Возможно. Но я верю в его раскаянье. Что нам делать, тем не менее, не знаю. Больше не разрешу так много, как раньше, пока не заявим о своих отношениях по-честному. А заявим ли — вопрос.
И ответ на него я сегодня искать не хочу.
Митя поймал меня, когда вылетела из аудитории со своей последней пятеркой. Я была так взволнована и рада, что с улыбкой нырнула в раскрытые объятья. Он вложил мне в руку коробочку, поцеловал в волосы, шепнул, что любит и поздравляет с еще одним годом. Отпустил, когда я попросила.
Сейчас коробочка лежит в сумке. В ней — очень нежный золотой браслет. Он, конечно, не сравнится с тем золотом, которое дарит отец, но сеет в моей душе полный раздрай.
Митя — не наш. Но разве он из-за этого не хороший? С другой стороны, откуда увереность, что разница между нами — это не пропасть?
Не знаю.
Мы с однокурсниками празднуем сдачу сессии в кафешке. Посидев чуть меньше двух часов, я начинаю собираться домой. Не заскучала, просто чем дальше — тем градус веселья выше. После кафе по плану — ночной клуб. Там будет и Митя. Он очень просил меня отпроситься и прийти.
Я могла бы соврать маме, что празднуем с девочками. Она мне доверяет, отпустила бы. Но не хочу.
Помню просьбу Бекира. Да и в себе не разобралась.
Поэтому собираю вещи, оставляю несколько купюр и заказываю такси домой.
Выйдя из автомобиля, бросаю быстрый взгляд на подъезд к воротам. Там нет
Приподнимаю воротник рубашки и втягиваю носом запах. В кафе был кальян, несколько курящих, много выпивки, а моему дому запах табака и алкоголя не свойственен, поэтому я успокаиваюсь, не обнаружив его на себе.
Взлетаю по ступенькам, с широкой улыбкой распахиваю дверь. Быстро разуваюсь, с порога крича:
— Мамуль, я дома!!!
Если честно, уже жду реакции. И даже немного обижаюсь, что ее нет.
Бросаю сумку на пол, приседаю и роюсь в поисках зачетки, но первым нахожу чехол. Вздыхаю, глажу, как бы извиняясь, но оставляю внутри.
— Анасы, ты почему свою дочь не встречаешь, а?! — Играю в возмущение. Хмурю брови (мама говорит, я так сразу становлюсь похожей на отца), вжимаю кулак в бок.
Жду, что мама отреагирует смехом. Всплеснет руками и начнет также игриво извиняться.
У меня пальцы покалывает от предвкушения, как откроет зачетку и увидит мои шикарные баллы. Но мама почему-то не реагирует. Продолжает стоять спиной, делает что-то свое. Не оглядывается.
— Мам…
Я зову еще раз, уже тише, чувствуя неладное. Сразу пугаюсь, что произошло что-то плохое. С кем?
Шагаю ближе, откладываю зачетку и повторяю:
— Мам…
Только сейчас получаю взгляд через плечо. Холодею. Конечности слабеют, а волнение усиливается.
— Что-то случилось? — Взгляд мамы фокусируется на мне, но я не понимаю ее эмоций. Она как будто заново меня изучает. Ищет что-то. Мне с каждой секундой всё неуютней. — Я сессию сдала… На отлично…
Произношу тихо. Улыбаюсь неуверенно. В моей голове всё было не так, но я даже расстроиться не могу. Боюсь теперь услышать что-то ужасное.
Мама на секунду закрывает глаза, кивает. Потом снова смотрит. От неё исходит прохлада. Может, обидела чем-то?
Судорожно пытаюсь вспомнить. Утром не поцеловала? Нет же. Может она о чем-то просила, а я забыла?
— Ма…
Я окликаю, она кивает, и мне кажется, что взгляд меняется — в нем уже сожаление. Она качает головой, я ступаю ближе, беру в свои руки ее и сильно сжимаю.
— Айка-Айка… — Она шепчет, качая головой… У меня сердце начинает вылетать.
— Что?
— Натворила ты что, дочка? Ну что ты натворила? — Мама шепчет, а у меня даже дыхание сбивается. Что? Я ничего не творила. Честно-честно.
Открываю рот, чтобы оправдаться, но не успеваю. В дверном проеме показывается папа. От его взгляда мне становится зябко. Обычно теплые глаза с красивыми лучиками морщинок вокруг сейчас совсем не улыбаются. Мама накрывает мои руки своей и гладит. Злится, но хочет поддержать. Только в чем?
— Салам, бабасы…
Здороваюсь с отцом, он в ответ смотрит долго, сжигая одна за другой мои нервный клетки. А потом кивает в коридор:
— В кабинет идем, дочь. Поговорим с тобой.
Я никогда не боялась своего отца, хотя и слышала рассказы некоторых девочек, что это возможно. Он ни разу не поднял на нас руку, пьяным я его даже представить не могу. Он не кричит. Не срывался. Мой отец состоит из терпения и уважения. Но сейчас…
Мы заходим в кабинет и я впервые чувствую себя рядом с ним настолько виновато-беззащитной, что даже боюсь.
Торможу у двери, хотя сбегать не собираюсь. Слежу из-под полуопущенных ресниц, как папа делает шаг за шагом вглубь комнаты. Он молчит, а я крупно дрожу. Что он скажет? Что же я натворила? Страшно…
Бабасы оборачивается, смотрит на меня долго. Я волнуюсь так сильно, что сбивается дыхание. Он видит это, но не жалеет.
— Ты на свадьбе сказала, что не знаешь того парня, Айлин…
Папа ловит мой взгляд своим — слишком спокойным — и парализует. В голову сумасшедшей силы волной разом хлынут мысли. Преимущественно панические. А вот язык как будто перестал быть моим — я бы может и хотела ответить (нет), но кажется, что смогу только мычать.
— Бабасы… — Выдыхаю, отмирая. Опускаю взгляд и мотаю головой… Откуда он узнал? И что именно?
Из-за меня сейчас влетит Бекиру. Всевышний, только не брату! У него заберут машину, может даже стажировку в прокуратуре отнимут в наказание. Нет. Я не переживу, он не заслужил…
— На меня смотри, Айлин.
Я подчиняюсь папиному требованию. Глаза наполняются слезами, хочу извиниться, расплакаться, покаяться, но держу в себе, осознавая неуместность…