Мария Акулова – Ты постучишься в дверь мою (страница 50)
— Я? — бродившая по помещению Тихомирова застыла, посмотрела на Ваню с недоумением… Поняла, что действительно мельтешит — комнату шагами мерит. Зачем — сама не знает.
Подходил к концу первый из двух дней уединения, они провели его почти идеально.
В обнимку, за тихими разговорами ни о чем, прогуливаясь по территории, пробуя местную еду.
Теперь же Бродяга устроился на диване с ноутбуком, чтобы поработать немного, а Ксюша все никак не могла найти себе места…
Ей было хорошо… И тревожно.
Радостно… И страшно.
— Иди сюда…
Вероятно, это было так заметно, что Иван отложил ноутбук, протянул руку, дождался, пока подойдет, к себе потянул, она села на колени, к нему лицом, в грудь ладонями уперлась…
— Что не так?
— Не хочу говорить с тобой…
— Вообще? — усмехнулся еле заметно.
— Не хочу говорить о том, что ты учудил тогда…
— Почему?
— Не хочу заново все переживать. Меня отпустило немного. Не хочу снова.
— Все равно поговорить придется, Ксень…
— Зачем?
— Люди так делают иногда… Говорят… По слухам, это помогает решать проблемы.
— Ты такой умный, Тихомиров, — Ксюша съязвила, прекрасно понимая, что Иван воспримет спокойно. — Только почему-то решил поговорить после того, как… Умер. А можно было до…
Ваня не сразу ответил. Смотрел сначала в ее глаза. Сейчас спокойные вроде бы, но он-то слишком хорошо ее знает, чтобы не видеть на донышке все ту же ледяную корку ненависти, которая до сих пор местами толстым слоем на любви лежит. Потом опустился лбом на ее плечо, то ли с силами собираясь, то ли с мыслями…
Отметил, что ее рука почти сразу на его голову опускается, гладит…
Сама не разобралась до конца, что чувствует к нему — и любит, и жалеет, и злится по-прежнему.
— Я сказал Максу, а не тебе, потому что к нему не могло быть приковано всеобщее внимание. Он — наемный работник. За ним не наблюдали бы, как под микроскопом. Его родители меня не ненавидели. Мой друг за ним не ухлестывал полжизни. Мы проверяли других, Ксюша…
— За мой счет.
— Да. За твой счет. Прости меня.
Новый экзамен Бродяги на честность начался этим вечером.
— С любовницей — это была твоя идея?
— Моя.
— Ты понимаешь, что только за это я уже тебя ненавижу? Ты считал, что я поверю?
— Я ошибся.
— Ты так ошибся, Вань… Ты даже не представляешь, как ошибся…
— Не представляю, но… вижу.
— Это ты звонил, когда мы с Максом были в машине?
— Я.
— Тихомиров, — Ксюша глаза на секунду закрыла, головой покачала, фамилию его шепотом произнесла. Происходи разговор при других условиях, без «зефира в голове», до этого вопроса они просто не дошли бы. — Я думала, что схожу с ума, ты понимаешь это? Ты так легко…
— Это не легко было, Ксюша. Ты почему-то держишь у себя в голове, как данность, что для меня все было легко. Неужели думаешь, что подобное решение может даться «легко»? Что осознавать, к чему оно приводит, «легко»? Что потихоньку приходить к выводу, что все было зря — «легко»? Легко мне было только вернуться. Все остальное сложно.
— Ну так зачем ты на это согласился?
— Потому что иначе ты хоронила бы меня по-настоящему.
— Но ведь сейчас… Сейчас по-прежнему неизвестно, что нас ждет. Мы всю жизнь будем трястись, понимаешь? Я всю жизнь буду трястись… Бояться трубку взять, когда Кир звонит… Да и не только Кир.
— Мы найдем злоумышленника. Данилов проверяет одну версию…
— Ту, для которой важно, лежала ли моя мать в психиатрической лечебнице? — Ксюша хмыкнула саркастично. Она часто возвращалась мыслями к вопросам Данилова. Пыталась найти в них логику, но в какой-то момент… Просто в очередной раз убедилась в том, что Иван поставил не на того человека.
— Ту…
— И ты знаешь подробности?
— Нет. Ровно столько же, сколько знаешь ты.
— А это не слишком ли, с его стороны, скрывать информацию от людей, которых она может непосредственно касаться?
— Я ему верю, Ксюш. Почему-то верю…
— Да. Я помню. Веришь больше, чем мне…
Ксюша снова испытала злость, хотела оттолкнуться, встать, уйти куда-то…
Пусть внешне она оставалась спокойной, пусть тело не била дрожь, на душе становилось гадко…
Иван не позволил, удержал за талию.
— Ксюш… Я никому не доверяю больше, чем тебе. Ты — моя семья. Наверное, вся моя вселенная. Она вот тут сейчас, — он в ее глаза смотрел. — Не думай, что я не понимаю, насколько мы с Даниловым были самонадеянными, сколько боли тебе причинили. Но я не хочу жить без тебя. И все, что я делаю, делаю с мыслью о тебе. Лажаю, как последний… Но… Черт… Поверь… Я не спасал бы свою шкуру, если бы не знал, как она ценна для тебя. Твоя журналистка сказала мне, что иногда нужно позволить сгореть крыше, чтобы сохранить основание.
— Спасибо, Тихомиров. Ты помог моей крыше чуть не съехать… — язвительное замечание Ваня оставил без внимания.
— Я уже сжег нашу крышу, Ксюш. Основание сжечь можешь только ты. Спички у тебя. Воды не осталось. Ты имеешь право. Полное. Но я прошу тебя… О милосердии.
Ксюша ответила далеко не сразу. Сидела, смотрела на него. Сурового и беззащитного. Немногословного, но искреннего.
Задай она сейчас ему вопрос — жалеет ли о содеянном, ответил бы «нет». Честное и болезненное для нее. Но он не жалеет, тут без сомнений. Вот только задавать его не хотелось. Хотелось проявить милосердие. К лицу приблизиться, вернуть руки на его грудь, в которой сердце… Как бешеное… Бешеное сердце бешеного Бродяги…
— У нас больше нет крыши, Вань. Даже если я что-то подожгу, дождь потушит…
Она решила оставить себе спички. И учиться жить без крыши. Лишь бы с ним.
Пусть случившийся разговор был довольно спокойным, но заснуть после него все равно было сложно. Обоим.
Иван лежал в темноте, глядя в потолок. Ксюша же все никак не могла заставить себя оторвать взгляд от его лица. Спокойного, задумчивого…
— Я позвоню адвокату завтра. Скажу, что хочу отозвать иск.
— А он позвонит твоему отцу. Может лучше сначала сказать им?
— Знаешь… Мне кажется, я в двадцать была не такой трусихой, как сейчас. Сейчас страшнее…
— Чего боишься?
— Упреков, истерик, слез… У меня нет сил со всем этим разбираться сейчас.
— Ты и не должна с этим разбираться. Ты живешь свою жизнь…
— Они тоже часть моей жизни. Ты не представляешь, как бы я хотела, чтобы каждый мой шаг доставлял им только радость, но…