Мария Акулова – Преданная. Невеста (страница 69)
На мое замечание даже отвечает усмешкой. Слегка расслабляется. Я тянусь за поцелуем, дает, что хочу.
Мы целуемся совсем не целомудренно.
Накал потихоньку спадает.
Возможно, намного мудрее было бы согласиться на встречу. Мне не сложно было бы съездить на Точку, но со Славой в этом я не спорю.
Я чувствую, как кровь нагревается. Бурлит. Вспенивается. Адреналин в действии, но нам пора тормозить.
Еще пару минут и охуевший из-за нашей наглости Марк придет разбираться, какого черта в зале заседаний нет судьи и очередь снова растет.
Но Слава об этом не думает, поэтому первой отрываюсь я.
Внимательно смотрю в глаза.
Журю его нейтральным:
— За рукопожатия отводы не делают. Мог бы…
— Сломать? Тоже так думаю.
Собиралась добавить разговору серьезности, а вместо этого живо представляю картину и смеюсь.
Нам правда нужно возвращаться к работе. Но прежде уже я упираюсь лбом Славе в лоб, глажу щеки, дышу полной любви к нему грудью и напоминаю:
— Мы их взъебем, Слав. Не злись.
Глава 37
Юля
Я стою возле стола в приемной судьи Тарнавского и понятия не имею, как реагировать на сообщение от однокурсника-Матвея.
Это приказ или просьба?
Да и какого черта?
Кончики пальцев зудят едкими ответами, но я притормаживаю и не печатаю их. Роль остроязыкой суки — совсем не то, о чем я мечтала всю жизнь. Да и что-то внутри подталкивает не рубить сгоряча.
Отправляю, но не откладываю телефон, а прослеживаю: открыл ли. Печатает ли…
Эта переписка сейчас не особенно к месту. У нас с судьей Тарнавским всё так же очень много работы. Новый день — новые заседания. И пока он отъехал по делам, я зашла в приемную. Думала кофе себе сделать. В итоге…
Читаю. Почему-то холодею.
Пугаюсь и злюсь на себя за эмоцию.
Я правда хожу далеко не на все пары. Лекции практически подчистую мимо. Семинары — через один.
Раньше Слава контролировал, чтобы не особенно пропускала. Сейчас даже на такой контроль у него нет времени. А я надеюсь распетлять уже в сессию.
Прокручиваю в голове картинки с последних посещенных пар. Еще минуту назад такие стервозные кончики пальцев теперь холодеют. Тревога просыпается. А вместе с ней — чувство вины, от которого я хочу избавиться, поэтому злюсь.
Я давно не видела Лизу. Она давно меня не подъебывала. Не колупала. Не тормозила. Не искала. Не писала.
И я посчитала это облегчением. А теперь…
Мой взгляд бегает по строкам. Я как будто заныриваю в параллельный мир. Организм сопротивляется. Хмурюсь и даже головой встряхиваю.
Отправляю и, наверное, надеюсь, что ответа не будет.
Но сначала мне прилетает многозначительное:
А дальше во мне извергается вулкан. Я знаю, что не должна оправдываться и объясняться, но зачем-то хочется вылить все на Матвея.
Ты понятия не имеешь, как между нами сложно! Ты не знаешь, как мы друг друга опустили в собственных глазах! Что разрушило нашу дружбу ты не знаешь!
Мне становится дурно. Я защищаюсь напускным безразличием. Мы все взрослые люди, и если бы я не хотела, чтобы меня трогали (как, скорее всего, вот сейчас по какой-то причине не хочет Лиза), от бывшей подруги трубку тоже не взяла бы.
Рационализирую, но это не спасает на все сто.
Продолжаю просто стоять у стола, а внутри — мечусь.
Матвею ничего не отвечаю. В его огромную заботу о Лизе я не верю. Только как справиться с собой?
Колебания расшатывают все сильнее и сильнее. Не выдержав, захожу в нашу с Лизой Смолиной переписку, в которой давно уже царит тишина.
Она не донимала меня с вечера, когда мы праздновали день факультета в клубе. Я уехал со Славой и… Всё.
В моей жизни Лизы Смолиной больше не было.
И в сети ее тоже не было давно. Я стараюсь не вчитываться в слова, которые она писала мне последними. Не надо. Но и что самой написать — не знаю. Стоит ли? Можно ли?
Я кровожадно и с удовольствием играю против ее отца. Одна из моих главных целевых точек на будущее — подставить его. Я могу одновременно желать добра ей и участвовать в уничтожении ее благополучия, залогом которого определенно является отец?
Я помню, как она радовалась, когда он приехал с цветами поздравить ее с Днем рождения. И у меня рука не поднялась бы сказать, что с высокой вероятностью приехал он туда в первую очередь, чтобы проконтролировать меня.
Из-за перенапряжения, а еще переизбытка заблокированных, чтобы с ума не сойти, чувств, у меня начинают дрожать руки. По ощущениям — я близка к тому, чтобы расплакаться.
Поддаюсь порыву, начинаю печатать:
Ручка двери привычно резко дергается. Я пугаюсь. Стираю сообщение. В голове скользит: это не мое дело. Всё, что связано со Смолинами, вообще не мое дело. Отбрасываю телефон и блокирую.
Сердце еще выпрыгивает, но я разворачиваюсь, улыбаюсь и врезаюсь взглядом в любимые глаза.
При виде Тарнавского мой мир сразу же окрашивается в любимые цвета. Все мои моральные и этические дилеммы разбиваются об один единственный аргумент: мы с ним защищаем себя, а не нападаем.
Судья приближается в несколько быстрых движений. Ставит мне за спину какой-то пакет. Я оглядываюсь. Присмотреться хочу — не дает. Поддевает пальцем подбородок и возвращает взгляд себе.
— Щеки красные. Жарко? — подмечает. Я мотаю головой и позволяю поцеловать себя невзирая на то, что дверь на замок он не закрыл.
— Все нормально, — мой ответ под сомнение не ставит. Не спрашивает больше ни о чем. Смотрит в глаза. Я об него греюсь. Успокаиваюсь. Считаю поглаживания большого пальца по позвоночнику над поясницей.
Подаюсь вперед и аккуратно целую мужской подбородок.
— У тебя заседание через пять минут. Ты как раз успел.
Хвалю его, хотя он и не нуждается в похвале. Мне кажется, успешно выталкиваю себя обратно в нашу с ним реальность. В ней нет места для сомнений. Мы все решили давно.
— Там скукота будет. Исследование доказательств.
Я закатываю глаза и качаю головой.