Мария Акулова – Преданная. Невеста (страница 57)
Тарнавский оставляет машину под навесом. Обходит ее и первым оказывается внутри. Я следую за ним.
Снимаю соломенную шляпу и вместе с сумкой кладу на диван в совмещенной с кухней зоной отдыха.
Слежу, как Слава подходит к холодильнику.
Его телефон небрежно летит на столешницу. Я считываю в этом жесте его заебанность.
Он достает экстра-холодную колу, с пшиком открывает и жадно пьет.
Я зависаю взглядом на движении кадыка и осознаю, что цепенею. Не могу сказать, что хочу сделать то, что собираюсь. Мне страшно. Я не уверена. Но не менее страшно мне будет его потерять.
Сделав разом пять глотков, Слава поворачивает голову и спрашивает:
— Тошнота прошла?
Я сумбурно киваю. Зачем-то прокашливаюсь и заставляю себя притворно легкой походкой приблизиться к нему и холодильнику.
Себе тоже придаю ненастоящей легкости.
— Да, давно прошла. — Про тошноту я соврала еще на яхте, чтобы как-то объяснить преображение моей восторженной рожицы в тухлую.
Отталкиваю его бедром и подныриваю под руку. Становлюсь перед холодильником. Чувствую близость спиной и затылком. А еще, будто играю с огнем.
Пить хочется жутко. Волнуюсь сильнее, когда мужская рука съезжает с дверцы и ложится мне на шею. Прокатывается по позвоночнику до копчика. Устраивается на бедре.
Беру такую же колу себе. Оглядываюсь и улыбаюсь.
Он гладит мое бедро мерно. В глазах разгорается голод. Я его разделяю, но если не поговорим сейчас — мне придется снова собираться. Поэтому давать слабину нельзя.
Отступаю. Прислоняюсь спиной к закрытой створке холодильника и утоляю жажду, бесстрашно смотря в потемневшие глаза.
— В следующий раз на Мадейру полетим.
Прохлада помещения и пузырящегося напитка ни черта не остужают. Слава произносит уверенно, хотя это вроде бы даже вопрос. А у меня в голове сразу другие вопросы: это если тебя не посадят. Это если вы распетляете. А если…
— Ты в Португалии была?
Кола грозит пойти назад. Отнимаю от губ.
— Нет. Я почти нигде не была. Хотела сначала устроиться на работу, откладывать, путешествовать… Чтобы у родителей не просить.
— Весной тогда. На Новый год можем в Италию или Австрию. Альпы. На лыжах тоже не каталась?
Мотаю головой.
— Я до тебя и минеты не делала, знаешь ли…
Шучу по инерции. Слава в ответ улыбается. Отставляет жестяную полупустую банку. Делает шаг ближе. Лицом приближается к моему лицу. Смотрит в глаза и гладит щеку пальцами.
Я мелко дрожу из-за переизбытка смешанных чувств.
— А вон как научилась… С лыжами проще будет. — Улыбается и целует коротко. — Я тебя научу.
Не спорю. Прикрываю глаза и киваю.
Продолжаю трусить, продолжаю сомневаться. Дрожь усиливается.
Слава моих сомнений, кажется, не замечает. Опускает руку и отступает. Тянется за телефоном, прячет в карман.
Что будет дальше мне известно. Он поднимется в спальню и сходит в душ, чтобы освежиться. Отправит меня. И пока я буду в ванной, его конфиденциальность — в безопасности, поэтому снова примет звонок-второй. Дальше — включит синтетический отпускной энтузиазм.
У нас, кстати, планы наполеоновские. Мы домой на часик. На четыре уже нанят инструктор по флайбордингу. После очередного незабываемого впечатления снова заехать на виллу. Ужин. Мне — вино. Ему — ночной кофе, сигареты и мысли.
Не хочу.
— Слав, — окликаю его, когда Тарнавский успел уже подняться на третью ступеньку обшитой глянцевой мраморной плиткой лестницы.
Он тормозит и оглядывается. Сердечко у меня, как всегда, навылет.
— Что?
— Можем поговорить?
Спрашиваю и киваю на диван.
Слава колеблется. Я давлю не слишком решительным:
— Пожалуйста…
Прежде, чем сдаться, Тарнавский проверяет время на часах. Как будто ему не похуй, опоздаем мы или нет.
Сдается.
Спускается назад и садится. Я, запрещая себе пасовать, подхожу к нему. Опустившись на колени, упираюсь в его льняные брюки ладонями. Сжимаю пальцами. Сама волнуюсь дико. А он пока что даже легонько улыбается.
— Я бы с минетом до вечера подождал. — Шутит, но я в ответ не могу отреагировать бурно. Вяло улыбаюсь и пытаюсь абстрагироваться от гула в ушах.
Я не уверена, что поступаю правильно, но и игнорировать услышанное ночью не могу. Как бы ни относилась к тому же Салманову, в его словах куда больше рационального, чем в решении Тарнавского.
— Слав, я хочу с тобой поговорить, — повторяю серьезно. Ему уже не нравится. Улыбка тут же меркнет. Между бровей образовывается залом. Так еще сложнее, черт.
— Я слушаю.
— Это насчет нашего возвращения.
— Можешь не переживать. После возвращения тебе не придется ни с кем коммуницировать. Я все сделаю сам. Занимайся учебой. Работой. Как помощница, ты мне все еще нужна. Доработай до конца весны, пожалуйста. Дальше я найду тебе вменяемого судью, если захочешь. Или скажешь, что надумала делать дальше.
Его забота разбивает мне сердце. Чувствую себя неблагодарной тварью. Мне по-прежнему сложно переживать, что из-за недоверия устроила нам ублюдские качели. Он их не заслуживал. И мою задницу спасать любой ценой тоже не должен.
В конце концов, я правда знала, на что иду.
— Я не о том, Слав.
Подбадриваю себя, сильнее сжимая его бедра. Мужской взгляд на секунду опускается. Потом он снова смотрит мне в глаза. Как бы отлично не маскировал все под напускным энтузиазмом, я ловлю тревогу.
Раз. Два. Три. Юля, давай. Три. Два. Раз…
— Ты сказал, что я могу не продолжать…
Меня сразу же сносит. Я читаю по глазам запрет продолжать. Лицо мужчины остается таким же, но мелочи — слишком красноречивы. Закаменевшие скулы. Миллион иголок во взгляде.
И все мне. Я напарываюсь на каждую, делая условный шаг по задуманному маршруту.
— Что я могу выйти, если…
— Я не так сказал, Юля, — его голос звучит ниже обычного и глуше. Меня продолжает сносить. Я по уши в своем страхе. И единственное, чего мне хочется — это отступить. Но нельзя. — Я сказал, что я тебя вывожу.
— Это не так важно, Слав. Я готова…
— Ты сейчас шутишь? — Он не дослушивает. Задав вопрос, напряженно ждет. После паузы сам же себе отвечает: — Нет. Не шутишь. — Тишина трещит его разочарованием во мне. Сложно выносить. Он берет себя в руки и рубит: — Это не обсуждается, Юля.
Возмущение заставляет несколько раз хлопнуть немыми губами. У меня даже дыхание учащается.