Мария Адельманн – Как быть съеденной (страница 43)
Вернувшись на кровать, Джейд начала поедать пирог, прокалывая его вилкой и облизывая зубцы, прокалывая и облизывая.
Я ощутила, как во мне поднимается темная злоба.
– Давай просто посмотрим что-нибудь, – предложила Джейд.
Мы пролистали бесконечный перечень онлайн-передач; иконки завлекали нас жирным шрифтом и яркими цветами. Я привередлива, но Джейд нравилось все, все эти дурацкие и пышные шоу, драмы и комедии, детективы и реалити-сериалы.
«Может быть, когда-нибудь снимут детектив обо мне и моем брате», – подумала я. Он будет называться «Маленькие лжецы». Джейд посмотрит его и обвинит меня в том, что я никогда не рассказывала ей о том, что все остальные в любом случае считали ложью. Или, может быть, это будет реалити-шоу под названием «Младшая сестра». Оно расскажет о двух маленьких детях, у чьих родителей было слишком много работы и слишком мало денег. Старший брат делает младшей сестре макароны-кружочки в томатном соусе. Поворот сюжета: это даже не телешоу. Там нет никаких камер. Никто на это не смотрит.
Джейд остановила курсор на иконке шоу «Избранница», и на экране начало автоматически прокручиваться вступление к сезону. Радостная музыка и смех, пышные зеленые пейзажи, густо-алые розы, бирюзовое море, массивное помолвочное кольцо, рассыпающее блики света…
– Давай посмотрим что-нибудь легкое, – сказала Джейд, отворачиваясь от экрана, где шло вступление. – Например, фильм про супергероев.
Неужели она не может сдвинуть мышку на сантиметр, чтобы эти дурацкие кадры перестали мелькать?
Тон вступления резко изменился: женщина, которую я еще не знала, кричала: «Я выиграю! Я выиграю, я выиграю!» Потом близким планом показали ее широко открытый рот; ее губы были испачканы красным вином.
Я не могла сосредоточиться и просто царапала ногтем по своей пустой банке из-под пива. Мои губы кривились от отвращения. Мне захотелось затеять ссору.
– Легкое? – переспросила я. – А как насчет побочного урона? Супергерой влетает и вытаскивает нескольких бедолаг, а как насчет травмированных посторонних людей? Владельцев малого бизнеса? Как насчет того, что в конце концов герой отказывается убить маньяка-серийщика? Даже в тот момент, когда поймал его на месте преступления и уже держал его за горло?
Женщина на экране глядела в камеру твердо, вокруг ее глаз была размазана тушь. Она сказала: «Я сделаю что угодно ради любви. Я буду сражаться за любовь. Я не позволю никому и ничему встать у меня на пути».
«Ты украла мое время», – прошипела она затем. И бросилась вперед.
– Ты считаешь, каждый человек должен быть судьей и судом в одном лице? – спросила Джейд, пока девушки на экране боролись и кричали. – Что люди должны вершить правосудие на своих собственных условиях? – Она не смотрела на меня. Знала ли она, что я сделала? – Не следует опускаться на их уровень. Не следует реагировать, исходя из одних только базовых инстинктов.
Джейд забыла про свой пирог; тарелка, накренившись, стояла на бежевом покрывале. Родинка на ее подбородке казалась прилипшей крошкой.
Мораль Джейд была теоретической от начала и до конца. В то время как я могла убить ради любви – я уже доказала это, – и сделала бы это, даже не моргнув глазом.
Женщина на экране вскинула окровавленные ладони, словно сдаваясь.
Я провела языком по верхушкам своих зубов – некоторые из них, обточенные и запломбированные, имели текстуру цемента, а вместо одного зияла пустота – там не было зуба, только гладкая поверхность десны. Я просунула в эту дырку язык – змея, выглядывающая между камней, – потом убрала его.
– Ты опознала мое имя? – спросила я.
– А должна была? – поинтересовалась она.
– Когда-то я знала одну женщину. У нее была родинка на подбородке, как и у тебя. – Я указала на родинку Джейд.
– Ясно, – сказала та и осторожно спросила: – Кем она была?
– То ли святой, то ли людоедкой.
Почему я начала с этого – так зло и наименее достоверно?
Реклама шоу начала прокручиваться заново, на экране замелькали те же самые кадры. «Ты украла мое время!» – прошипела женщина. Но сколько раз ни повторяй это, украденное время не вернешь.
– Я не понимаю, что происходит, – произнесла Джейд.
– Ты спрашивала меня о моем детстве, – откликнулась я. – Разве что ты уже знаешь?
Джейд моргнула, глядя на меня.
– Знаю
Когда мы расстались, мне нечего было забирать. В ее доме не было ничего моего; мне не понадобилось менять никакие пароли и отписываться от каких-либо соцсетей, удалять какие-либо фотографии. У меня в квартире по-прежнему стоит односпальная кровать. У меня по-прежнему только одно кресло. На этот раз я даже не оставила следа.
Кабинет
Мужчина прокручивает запись назад, еще раз просматривая кадры с приходом Рэйны, наблюдает, как двигаются мышцы на ее руках – чуть заметно, но все же, – когда она идет. Были ли ее руки так тонированы все время? Всегда ли она выглядела так? В эти последние несколько недель Рэйна выглядит такой яркой и свежей, такой уверенной, такой независимой, такой прекрасной, что это ощущается почти как пощечина.
Он снова отматывает запись назад и смотрит ее в замедленном воспроизведении. На мониторе Уилл медленно расплывается в улыбке. Его глаза практически искрятся. Рэйна так же медленно улыбается в ответ – просто взгляд и приподнятые уголки губ, но это искренняя улыбка. Мужчина ставит видео на паузу. Он чувствует странную, неуместную ревность.
Нанеся на кожу первый слой крема, мужчина принимается за второй, втирая его в свое тело с головы до пят. Он втирает его в свой скальп, отчего волосы становятся жирными. Он втирает его в лицо, в шею, в грудь, в руки и в живот, и все это время смотрит запись, отматывает назад и смотрит снова.
«Это долгая история», – повторяет Рэйна, словно настаивая, словно дразня его, хотя она повторяет эти слова только потому, что он снова и снова прокручивает их.
Что она скрывает, черт побери?
Он отматывает запись назад еще дальше, опять и опять глядя на то, как Рэйна входит в комнату.
Ему ведь не померещилось, верно? То, как они смотрят друг на друга… Она и Уилл примерно одного возраста.
Запись воспроизводится дальше, но мужчина за столом не обращает внимания на историю Гретель. «Любить и защищать?» – говорит она, как будто эти слова всплыли откуда-то из грез.
Мужчина, уже нагой, уже покрытый кремом, уже втерший его в кожу, смотрит на Рэйну и делает то, что Уилл – из-за отсутствия определенных частей тела – может только мечтать сделать.
Неделя пятая
Рэйна
Рэйна сидит в одиночестве в подвале спортзала, глядя на плачущие оконные стекла и ожидая прихода остальных. Дождь усилился до ливня, и его шум звучит так, как будто толпа бежит к ней, преследует ее.
В это утро Рэйна отправила дочь в колледж, снабдив ее домашними лакомствами, мини-холодильником, новым компьютером и полностью новым гардеробом.
«Мам, – твердила дочь, – это уже слишком! Хватит, а? Все со мной будет в порядке».
После этого Рэйна стояла у высокого, от пола до потолка, окна и смотрела на грозу, обрушившуюся на город. Манхэттен распростерся под ней, сорока этажами ниже, словно диорама. Рэйна слышала, как ее муж расхаживает по кабинету наверху, незримый, но присутствующий, словно мышь в стене. Вид, расстилающийся перед ней, вызывал у нее чувство одиночества, как будто она была королевой, стоящей на балконе с каменной балюстрадой, видя все, но не имея возможности коснуться ничего. Ей было невыносимо и дальше оставаться в доме, поэтому Рэйна ушла на групповую терапию раньше времени. Весь путь от Верхнего Ист-Сайда до Нижнего она проделала пешком под дождем, подкрепляясь порциями латте с обезжиренным молоком, наливая их в свою дорожную кружку-термос и понемногу отпивая по дороге.
Рэйна одергивает подол своего платья. Это платье с цветочным рисунком из другой эпохи ее жизни – немного короче, чем она обычно носит теперь, и немного теснее, чем было когда-то, но, по счастью, достаточно дешевое, чтобы эластан растянулся. Волосы у нее немного отросли за время, прошедшее с первой недели терапии, и она уже не заботится о том, чтобы заправлять их за уши.
Рэйна размышляет, не смотрится ли это дешевое платье странно в сочетании с ее шикарной кожаной сумкой и двубортным габардиновым тренчем, который она расстегнула, но не сняла. Выглядит ли она как один человек, сбитый с толку, или же как два человека, смешанных воедино? Ее интересуют половинки, то, как люди расщепляются на части, как одна часть «я» может отделиться от другой настолько полно и решительно, что целостность практически невозможно восстановить.
Она нашла эти платья среди личных вещей ее отца, которые были отправлены прямиком в хранилище в Бруклине много лет назад. До прошлой недели она даже ни разу не бывала в этом хранилище.
От коробок пахло плесенью и дешевым виски. В большинстве из них лежали бесполезные мелочи – золотистая солонка, сделанная в форме ступни, подставка для зубочисток в виде ежа, листки бумаги всех видов и размеров, заметки, написанные ее отцом на клейких листочках и страницах, вырванных из книг и блокнотов, разрозненные имена и числа. Одна такая маленькая записка – коктейльная салфетка с десятью цифрами, написанными на ней – когда-то изменила всю ее жизнь.