Мария Адельманн – Как быть съеденной (страница 40)

– Ты культивируешь в себе страдание, – произносит Гретель.

– О, а ты что, нет?

– Мою жизнь не определяет то, что случилось со мной.

– Смеешься? Это все равно что сказать, будто солнце не определяет то, что происходит с тенью.

Бернис затыкает уши пальцами и начинает тихо напевать без слов.

– Дамы, вы сводите Бернис с ума, – замечает Эшли. – Ей и дома хватает женских ссор.

– Бернис сама себя сводит с ума, – рявкает Руби.

Рэйна встревоженно смотрит на Уилла, но тот слишком поглощен разворачивающейся сценой, чтобы заметить это.

Гретель вскидывает руку, указывая на Бернис.

– А это разве лучше? Такая вот публичная драма?

– А ты не думаешь, что твоя тихость и незаметность тоже занимает место? – спрашивает Руби и поворачивается к Бернис, которая продолжает гудеть себе под нос. – Но все равно – прекрати, мать твою! Ты меня бесишь!

Эшли похлопывает Бернис по плечу. Та перестает гудеть и с ошеломленным видом открывает глаза. Эшли делает ладонями жест сверху вниз, как будто просит посетителя музея понизить голос. Потом поворачивается к группе и прищуривается.

– Успокойтесь, – шипит она, прикладывая палец к губам; ее ярко-розовый ноготь настолько длинный, что едва не упирается ей в ноздрю.

– Спасибо, Эшли, – говорит Уилл. Несколько секунд он размышляет. – Гретель и Руби, возможно, есть способ исследовать это напряжение. – Похлопывает себя по бедрам и встает. – Давайте сдвинем два стула…

– Нет, – возражает Гретель, качая головой. – Я не буду в этом участвовать.

– Что ж, по крайней мере, в чем-то мы сошлись, – поддерживает ее Руби.

– Но наше револю… – начинает Уилл.

– Мне полностью начхать на то, насколько революционны эти долбаные исследования, Уилл, – прерывает его Руби.

Уилл снова садится и закусывает губы, выражая разочарование.

– Я знаю, что это может показаться глупым, – говорит он. – Но есть ценность в том, чтобы выходить за зону комфорта.

– Я думаю, многие из нас уже находятся далеко за пределами зоны комфорта, – вмешивается Рэйна.

Уилл сбивает со своих брюк невидимую пушинку.

Эшли, явно пытаясь успокоить Бернис, снимает у нее с колен табуретку и присаживается на корточки, одной рукой поглаживая табуретку, словно собаку, а второй рукой одергивая подол своего платья.

– Она кажется мне милой, – говорит Эшли.

– Что ж, мы этого не можем знать, верно? – отвечает Бернис срывающимся голосом.

– Это хренова показуха, – заявляет Руби. – Бернис, посмотри на меня. Ты должна найти какой-то способ поспать на этой неделе.

– Я не собираюсь избавляться от них, – отзывается Бернис.

– Тогда купи машину белого шума. Поспи у своей сестры. Что угодно. Ладно?

– Ладно, – Бернис кивает. – Беруши не помогают.

– Ни хрена себе, – говорит Руби.

С минуту все сидят молча. Эшли обводит пальцем костяной цветок на табуретке, синий цвет которой кажется еще более ярким по сравнению с розовыми ногтями Эшли.

– Почему ты просто не рассказала все Джейд? – спрашивает она у Гретель. – Боялась, что она тебе не поверит?

– Даже если она поверила бы мне, она бы не поняла, – отвечает Гретель.

– Значит, ты боялась, что она поверит тебе? – уточняет Рэйна.

– Я боялась, что я не поверю себе, – говорит Гретель. – Я боюсь того, что не знаю, во что верить. Даже мой собственный брат не верит мне. А он был там.

Бернис смотрит на табуретку, следя, как палец Эшли обводит костяную мозаику.

– Может быть, нам лучше потратить силы на то, чтобы смириться с тем, чего мы не знаем, чем расходовать их на одержимые попытки узнать то, чего мы узнать не можем? – произносит она.

– Я просто устала снова и снова убеждать людей в том, в чем я никак не могу убедить саму себя, – говорит Гретель. – В том, что худшее из того, что случилось со мной, действительно может быть правдой.

Вот факты в таком виде, в каком они отражены в полицейском отчете: двое детей в возрасте шести и девяти лет обнаружены одной женщиной на обратном пути домой от магазина на углу, куда она выходила за рамэном[28]. Девочка сильно истощена, мальчик – нет. Оба обезвожены. Оба грязные. Оба выглядят несколько растерянными. Девочка крутится на тротуаре. Девочка отказывается есть. Женщина отводит детей в больницу. Девочка заползает под стойку медсестры и высовывает карандаш. Она закрывает глаза, хватает карандаш другой рукой, сжимает его. «Слишком тощий!» – кричит она зловещим, высоким голосом, совсем не похожим на голос маленькой девочки.

Я помню полицейский допрос, двух детективов: женщину с короткими каштановыми волосами и лицом, похожим на луну; и мужчину – сплошные мышцы, узкое лицо, высокий лоб. Я помню крошечную комнату с большим зеркалом. Я помню, как сидела в синем кресле у высокого стола. Я помню, как изо всех сил концентрировалась на том, чтобы рисовать сломанным карандашом черные петли, боясь, что попала в неприятности.

– Что ты рисуешь? – спросили они.

– Каракули. Лакрицу.

– Как вы потерялись?

– Мои родители бросили нас.

– Ты хочешь сказать, что вы заблудились?

– Да.

– Как выглядел тот дом?

– Покрытый глазурью.

– Ты хочешь сказать, что он был яркого цвета?

– Да, потому что он был сделан из сладостей.

– Кем была та женщина?

– Старухой.

– Насколько старой?

– Наверное, как моя бабушка. Старая, как ведьма.

– Она была доброй или не очень?

– Совсем не доброй. Сначала я ела только леденцы, потом вообще ничего.

– Но твой брат ел что-то?

– Она откармливала его.

– Как вы выбрались?

– Мы сбежали.

К концу этого допроса мой лист был заполнен черными петлями, которые поднимались все выше и выше. Я уже училась искусству сочинять истории, добавляя и вычитая подробности так, чтобы не попасть в неприятности. Мой брат был где-то в другой комнате, излагая собственную версию.

– Почему вы не позвонили домой? – спросили его.

– Потому что хотели остаться.

– Тогда почему вы ушли?

– Та женщина умерла. В доме ужасно пахло.