Мария Адельманн – Как быть съеденной (страница 29)
– Ты имеешь в виду «Эвиту», – отозвалась Пейтон.
– А кто из них Эвита? – спросила Бри, озираясь по сторонам.
Пейтон фыркнула:
– Я больше не могу!
Из динамиков объявили:
– Сегодня будет жарко. Дресс-код: верх от бикини и шорты.
– Это хуже, чем я думала, – сказала Пейтон. – Это долбаный круиз от компании «Карнивал»[23].
– Я люблю круизы! – взвизгнула Бри.
Селони, худая, с острыми локтями, стояла у окна и крутила в пальцах красную розу.
– Некоторые из нас воспринимают это всерьез, верно?
Я кивнула, и глаза у Селони стали колючими.
– Ты? Вчера ночью ты упилась в полный хлам.
Я пожала плечами и понюхала остатки своей розы. Она не пахла ничем.
– При выведении этого сорта запах убрали, – объяснила Пейтон. – Осталась только мощная вонь символизма. – Она говорила все это так, будто щурила при этом глаза, но ее глаза не были прищурены. Они были большими и яркими, как будто она вбирала все вокруг – наверное, потому и стала такой всезнайкой. Розовая роза была аккуратно закреплена между ее матрасом и рамой кровати.
Я посмотрела на бледную полоску кожи на своем запястье и спросила:
– Сколько сейчас времени?
– Не знаю, – отозвалась Селони, продолжая смотреть в окно. – Утро?
Эшли И, сидящая в хаосе на полу, воскликнула:
– Она красная! Она красная, она красная!
Она баюкала свою розу, словно младенца. Лепестки напоминали бархат, а стебель был густо-зеленым и длинным. Я почувствовала укол ревности.
Пейтон, с ее орлиными глазами, заметила это и протянула:
– Не волнуйся, Эшли Е-е-е, ты получила свою первая.
Я рылась в памяти, пытаясь вспомнить подробности прошлого вечера. В основном мне вспоминалось ожидание, вино и всхлипы. Девушка в кружевном вечернем платье и тиаре прыгает в бассейн. Та же девушка, капая водой и держа в зубах белую розу, пытается тащить свой огромный чемодан вниз по дорожке, отворачиваясь от камер. Хана ведет меня, визуализирует вместе со мной, я тереблю лепестки розы, чтобы сосредоточить мысли – так же, как теребила край простыни в отеле. Хана задает мне вопросы: «Что ты думаешь о Брэндоне? Что ты почувствовала, когда Анжелу отправили домой? Что ты думаешь о Пейтон? Что ты думаешь об Эшли И? Что ты думаешь о том, что Эшли И и Брэндон уже провели двадцать минут наедине в павильоне?» Наконец по сценарию наступает моя очередь пройти в павильон. Ночного неба не видно из-за прожекторов, словно на съемочной площадке или во время похищения инопланетянами.
Брэндон ведет пальцем вдоль края выреза моего платья. Смеется, как дельфин, высоко и игриво.
Когда мы целуемся, он кладет ладонь мне на затылок. Губы у него мягкие, у них вкус арахисового масла и виски.
Когда мы перестаем целоваться, он просто смотрит на меня. Никто раньше не целовал меня, чтобы потом остановиться и просто на меня смотреть. Обычно они были очень заняты тем, что пытались понять, как расстегнуть мой лифчик.
– Ты, – сказал он и нажал пальцем на мой нос. Другая его рука по-прежнему лежала у меня на затылке. – Ты, ты, ты, – повторял он, нажимая.
Потом съемочная бригада снова разлучила нас.
…По словам Пейтон, этот особняк напоминал смесь отеля «Олив гарден» и магазина мебели «Поттери барн». Я сказала, что он похож на женское общежитие каменного века – никакой электроники, зато открытый доступ к бару. Нам было скучно. Мы осваивали плетение кос «рыбий хвост», пели без музыки, разрабатывали руки, используя вместо гантелей винные бутылки, играли в «не касайся пола». Я добралась до верха лестницы на двух диванных подушках и, стоя на них, крикнула вниз:
– Долго мы еще будем этим заниматься?
– Мы все закончили примерно час назад, – отозвалась от подножия лестницы Пейтон.
– Откуда ты знаешь? – спросила я. – У тебя есть часы?
– Боже, – сказала Пейтон. – Просто спускайся вниз. Ногами, если что.
Спустя некоторое время, совсем короткое, особняк стал казаться нам слишком маленьким для особняка. Мы слонялись вдоль ограждений, сделанных из полицейской ленты, и гадали, что может находиться дальше, что будет, если мы проникнем на запретную территорию, хотя не смели даже попытаться. Повсюду были камеры: в углах, на полках, внутри ящиков. Операторы бродили повсюду, словно призраки. Мы отмеряли время порциями коктейля и отметками, сделанными на зеркале в ванной моей красной помадой – так мы отсчитывали дни.
Мы достали все наши лаки для ногтей, покрасили ногти, пронаблюдали, как медленно затвердевает мягкий блеск. Потом счистили лак и начали все заново. Я расставила бутылочки по цвету на полу особняка, так, что их радужная шеренга протянулась от камина, которым мы не имели права пользоваться, до рояля, к которому мы не должны были притрагиваться. Я стала опрокидывать флакончики один за другим. При каждом ударе стеклянной бутылочки о твердую плитку Эшли И вздрагивала. Ей доставалось много времени с Брэндоном, хотя Хана сказала, что мне не о чем тревожиться.
– Пожалуйста, не надо, – сказала Эшли И.
– Тебе что, неприятно? – спросила я.
– Праздные руки – игрушка дьявола, – заявила Эшли И, словно какая-нибудь чокнутая проповедница.
Она ушла и оставила меня заниматься этим без нее. Спустя некоторое время в комнате остались только я, несколько операторов и примерно сто флакончиков с лаком для ногтей, раскатившиеся по полу.
Я присела на корточки и стала изучать красные оттенки. У них были такие названия, как «Первый взгляд», «Разбитое сердце», «Двойной поцелуй». Я выбрала кроваво-красный цвет под названием «Истинная любовь». Втянув воздух носом, села на пол, накрасила ногти и стала ждать, пока они высохнут. Время шло – или не шло. Это действительно было очень странно. Как будто когда-то время было упаковкой сырных кубиков, а теперь эти кубики сплавились воедино. Я не знала – то ли лак на моих ногтях еще жидкий, то ли он давным-давно высох. Мне казалось, что я пойму, когда он затвердеет, но я больше не могла этого понять. Потрогала ноготь большого пальца указательным. Все еще не досох.
– Сколько сейчас времени? – спросила я, но там не было никого, кому разрешено было бы назвать мне час и минуту.
Такого вам, конечно же, не показывают по телевизору. По телевизору вы видите такие вещи, как групповое свидание, словно в комедии, – там Хана помогла мне придумать несколько смешных шуток про Эшли И, а Эшли И плакала за кулисами, она не смотрела на меня, только сказала:
– Я не буду говорить в ответ ничего плохого, потому что я Хорошая Девочка.
А Селони спросила:
– Ты уверена, что ты не Несносная Девочка?
А Пейтон такая:
– Мы что, детишки в долбаном детском саду?
Потом Бри повернулась ко мне и спросила:
– А ты кем собираешься быть?
И я заявила:
– Избранницей. – И повернулась на каблуке со всей уверенностью, которую могла собрать – то есть с огромной уверенностью, учитывая все то, что Хана говорила насчет того, что Брэндон говорил, как сильно я ему нравлюсь.
Эту же самую уверенность я продемонстрировала во время борьбы в грязи – Хана сказала, что это мой шанс показать Брэндону, что я готова бороться за него и победить Эшли И.
– У тебя не так много времени на то, чтобы произвести впечатление, – сказала Хана. – Ты должна совершить что-то смелое.
Видели бы вы меня – может быть, вы действительно меня видели! Я была смелой, словно львица; грязь покрывала меня с головы до ног, словно бронзовую статую, еще не вынутую из формы. Я оседлала Эшли И и держала ее за горло, широко раскрыв рот в победном кличе, а она дергала руками и пыталась хватать меня за грудь, пока Брэндон не объявил конец схватки, провозгласив меня победительницей. Это было как предзнаменование или типа того, и меня не волновали даже синяки на моих грудях, оставленные твердыми пальцами Эшли И. Это были почетные медали в войне за любовь.
Но в основном мы просто ждали, надеялись и молились, чтобы пришел Джейк Джексон или Брэндон, чтобы хоть что-нибудь случилось.
Однажды утром я попыталась создать самодельные солнечные часы. Я сидела за кухонным столом и рисовала часовые деления по окружности бумажной тарелки. Я собиралась воткнуть соломинку посередине нее.
– Какое значение имеет время, если мы просто убиваем его? – спросила Пейтон, делая глоток коктейля.
– Нам типа как не позволено иметь часы, – гнусаво сказала Бри. Она была одета в бикини с расцветкой «под варенку» и взбивала яичные белки.
Пейтон резко повернулась к Бри:
– Тут что, долбаный паноптикум?
– Я никогда не понимаю, о чем ты вообще говоришь, – пожаловалась Бри, направляясь прочь со своим бледным яичным комком.
Пейтон спрыгнула со стойки, на которой сидела, и присоединилась ко мне за столом.
– Ты уже нашла полюс мира? – спросила она.
– Что?
Она запрокинула голову назад, допивая коктейль.