Мариша Пессл – Ночное кино (страница 67)

– Это как тайный доступ в дом Мэрилин Монро, – сказала Нора. – Или Элизабет Тейлор. Вы подумайте, какие там фотки, письма, романы с президентами – и о них не знает никто. Может, она даже в курсе, где Кордова.

– Пошуровать у Марлоу дома, конечно, очень соблазнительно, – сказал я, – но этот визит нам устроила Оливия. Неловко выйдет, если она узнает, что я рылся в квартире ее сестры, как на дворовой распродаже.

– Мы по-быстрому, – сказал Хоппер. – Там все останется как было.

Я не ответил и, сощурившись, посмотрел через улицу. В нескольких ярдах от «Ристоранте „Лазанья“» под кирпичной стеной болтался подозрительный седовласый мужик в черном пальто. Последние пять минут он стоял, оживленно споря с кем-то по телефону, но то и дело посматривал на нас.

– Пора добывать список гостей «Уолдорфа», – сказал я, не сводя глаз с мужика. – Все постояльцы с тридцатого этажа между тридцатым сентября и десятым октября. Сравним с членским списком Oubliette. Если одно имя есть в обоих, этого человека Сандра и искала. Это и будет Паук.

Седовласый договорил по телефону и зашагал к северу по Второй. Я подождал – может, он опишет круг, перейдет дорогу, – но он, похоже, взаправду ушел.

– И как мы его добудем? – спросила Нора.

– Единственным способом. – Я залпом допил кофе. – Подкуп и устрашение.

Я прошествовал в вестибюль «Уолдорф-Тауэрс» на разведку.

Сегодня за стойкой стояла симпатичная дамочка за тридцать, с длинными и блестящими черными волосами – ДЕБРА, судя по бирке на груди, – и молодой японец МАСАТО. Несколько раз ответив на телефонные звонки, Дебра пошарила под стойкой и извлекла большую сумку «Луи Витон». Добрый знак: выходит, она любит роскошь и не откажется от лишних денег, чтоб пополнить свои запасы дорогих аксессуаров. Масато между тем неколебимо застыл у другого конца стойки, не делая и не говоря ничего, как мастер кэндо, воин Пути Меча.

Одинокая женщина и последний самурай – не надо быть гением, чтобы вычислить, кого соблазнит взятка.

Я вернулся к Норе и Хопперу – они сидели напротив, на ступенях Святого Варфоломея. Описал им Дебру и устроил сменный наблюдательный пункт, чтобы мы перехватили ее, едва она выйдет из отеля. Один из нас дежурил на выходе для сотрудников напротив Святого Варфа, двое других торчали в «Старбаксе».

Миновало четыре часа. И хотя из дверей выскакивало немало сотрудников – бегали через дорогу украдкой перекурить, – Дебра так и не появилась.

В четыре я еще раз прогулялся мимо и обнаружил, что Дебра, видимо, ушла через другие двери, потому что за стойкой остался лишь Масато.

– У всех есть цена, – изрек Хоппер, когда я поведал о сем прискорбном повороте событий.

– Да, но, судя по физиономии, его цена – триста декапитаций и катана.

Когда пробило шесть, Нора оповестила нас, что Масато выходит из отеля. Мне удалось залучить его на разговор.

– Да легко, – объявил он с безупречным американским акцентом, когда я объяснил, в чем дело. – Три штуки долларов. Наличными.

Я рассмеялся:

– Пятьсот.

Он встал и вышел из «Старбакса». Я считал, что Масато блефует, пока он не ступил на эскалатор в битком забитом метро.

– Восемьсот, – сказал я, под сердитыми взглядами каких-то теток пробиваясь к нему меж продуктовых сумок; Масато не обернулся. – Штука. – Я отпихнул похожую на сову девчонку в черепаховых очках и пристроился к нему. – С домашними адресами.

Масато молча нацепил синие диджейские наушники.

– Штука двести. Мое последнее слово. И за такие деньги мы хотим знать, какие орешки они сожрали из мини-бара.

На том и договорились.

Спустя несколько минут Масато, скроив рожу вполне достойного игрока в покер, нырнул обратно в «Уолдорф», а я сходил за угол к банкомату и вернулся в «Старбакс». Прошел час; людское наводнение схлынуло, пересохнув до жалкого ручейка женщин с усталыми лицами и мужчин в помятых костюмах. Миновало еще полчаса – Масато нет. Я уже решил, что дело не заладилось, но внезапно он вошел и из сумки извлек толстый конверт.

Больше двухсот имен, отсортированных по дате, плюс номера, куда эти люди звонили с гостиничных телефонов. Я вручил Масато деньги, которые он не таясь пересчитал. По-видимому, этот «Старбакс» был привычен к подпольным сделкам: сотрудники, наблюдавшие, как мы целый день перешептываемся за столиком у окна, продолжали скучно выполнять заказы.

– Четверной соевый латте венти!

Масато сунул конверт в сумку и ушел, ни слова не сказав. Надел наушники и исчез в метро.

Мы заказали кофе, сели за столик в углу и взялись прочесывать список, сверяя его со списком членов Oubliette.

Продолжалось это больше часа – мы по очереди читали вслух, – и тут Нора, распахнув глаза, в волнении подпрыгнула на стуле.

– Как пишется? Вот это последнее?

– Виллард, – повторил Хоппер. – Вил-лард.

– Он тут есть, – потрясенно выдохнула она, предъявив список членов Oubliette.

Я прочел имя.

Хьюго Грегор Виллард III.

В списке «Уолдорфа» он был просто «Хьюго Виллард».

Первого октября Виллард на одну ночь останавливался в номере 3010. По телефону не звонил. Домашний адрес в Восточном Гарлеме.

Восточная 104-я улица, 175.

Я погуглил имя на «блэкберри».

Ни единого результата.

– И этот результат настораживает больше всего, – заметила Нора.

– Адрес погугли, – посоветовал Хоппер.

Выпало юрлицо – лавка под названием «Взломанная дверь». Веб-сайта у лавки не имелось, лишь минималистская карточка на портале «Желтых страниц», где говорилось, что это магазин для «разборчивых ценителей неординарного антиквариата».

– Открыт по четвергам и пятницам с четырех до шести, – через мое плечо прочла Нора. – Странный график какой-то.

– Сходим завтра, когда откроется, – сказал я.

С восторгом и облегчением я читал одно и то же имя в обоих списках. Наконец-то ощутимый результат – крошечная щелочка, куда можно всунуть пальцы и все-таки взломать эту историю: человек, которого Александра искала перед смертью.

– Ни о чем не волнуйтесь, – сказал Гарольд на площадке десятого этажа. Он отер взмокшие залысины и двинулся на приступ марша, который только что одолели мы. – Дилер приходил в восемь, так что она в Конфетной стране.

– И она отключается на всю ночь? – спросила Нора.

– Если не шуметь. Пару месяцев назад мы послали слесаря починить кой-чего. Так она села на постели и давай бедняге пенять, будто он ее бывший муж. Мол, налево ходит. А он просто кран на батарее хотел заменить. Но она слабенькая, даже пары футов без каталки не одолеет, так что вы не парьтесь – драться не будет.

Я обернулся, – может, он шутит? Но Гарольд, тяжело сопя, одолел последнюю ступеньку и наконец взобрался на площадку одиннадцатого этажа. Порылся в кармане брюк, выудил ключи и шагнул к одной из двух белых дверей – под номером 1102.

– Если что случится, в кухне домофон.

– Что может случиться? – спросил я.

– Вы, главное, поосторожнее. Постарайтесь ничего не трогать. Она ненавидит, когда вещи перекладывают.

Он повернул ручку, мягко толкнул дверь, но изнутри она была закрыта на цепочку.

– Паранойя, видать, сегодня одолела, – пробормотал он, сунул руку внутрь и цепочку ловко снял. – Когда будете уходить, закройте изнутри. – И он зашагал назад по лестнице. – Желаю удачи.

Мы растерянно переглянулись.

– Жалко ее, – сказала Нора. – Сидит там взаперти.

Слышались только зуд неоновой лампочки в лестничном колодце и размеренные шаги удаляющегося Гарольда.

Мы вошли в прачечную, где воняло немытым телом и детской присыпкой. Я включил верхний свет. Повсюду горы шелковых халатов и пижам – они громоздились на стиральной машине, выпадали из корзин, валялись на полу. От одного халата не отказался бы и король Сиама – широченные рукава, красный кушак. Я на щелочку приоткрыл дверь и выглянул в длинный темный коридор.

Тишина. Из открытого проема в самом конце – из спальни Марлоу, если верить указаниям Гарольда, – лился свет.

– Наверное, на ночь не выключает, – прошептала мне в ухо Нора.

– Проведаем ее, – сказал я. – А потом осмотримся.

Мы двинулись в коридор – стены увешаны фотографиями, как в парадной гостиной. Освещения едва хватало, чтобы разглядеть: Марлоу в широкополой шляпе возлежит у бассейна среди пальм; Марлоу на премьере «Крестного отца II» с Аль Пачино под руку; Марлоу в подвенечном платье по моде восьмидесятых (рукава-фонарики надуты, как манжеты для плавания) снизу вверх улыбается неприметному жениху, которого, похоже, мощно контузила женитьба на такой неописуемой красе. Наверняка ветеринар, за которого она вышла после Кордовы. Бекман говорил о нем только одно: «Так высоко взлетел, что заработал себе горную болезнь». Я искал, но не нашел ни снимков Кордовы, ни фотографий из «Гребня». За Марлоу на съемочной площадке «Любовников и других незнакомцев», где она восседала у Гига Янга на коленях[85], ровно посередине коридора висела жемчужина коллекции, гигантский черно-белый отпечаток ее великолепного профиля – запрокинутая голова омыта тенями и светом. Красота Марлоу потрясала – от этих высоких децибел летели объективы и взрывались лампочки, а закоротивший рассудок лишь мямлил «не может быть». В углу красовалась подпись: «Сесил Битон, 1979»[86].

Мы миновали три темных дверных проема, но я ничего не разглядел. Наверное, портьеры опущены.