Мариша Пессл – Ночное кино (страница 60)
Оливия замолчала, взяла из вазы два апельсиновых птифура, один съела сама, другой скормила пекинесу. И горестно улыбнулась нам:
– Конечно, со временем это воспоминание становилось все унизительнее. Время высасывает из памяти и страх, и боль. Я рассудила, что мой так называемый ужас – лишь плод молодости, разыгравшегося воображения. «Искажение», фильм Кордовы о заразном подростковом безумии, в свое время сильно меня потряс. Разум сыграл со мной шутку. Я подменила искусство жизнью или наоборот. Вскоре после я отправила Кордове три записки с извинениями, но в ответ получила лишь весьма неучтивую отповедь.
– Что он написал?
– Нечто в том смысле, что, если даже я останусь последним человеком на Земле, он ни за что не возьмет меня к себе сниматься. Видимо, приглашение в «Гребень» было пробами, а я их провалила.
Я невольно усмехнулся. Слова ее безупречно подтверждало письмо, которое Бекман демонстрировал студентам.
Оливия небрежно дернула плечом:
– Я не расстроилась. Через два года я вышла замуж. Семья, настоящая любовь, настоящая жизнь. Я давно отказалась от грез о кино, о славе. Я понимала, что, добиваясь славы, обрекаешь себя на дешевый карнавал, где ты навеки заточен в клетке, и тебе аплодируют, однако над тобою равно и насмехаются. Но в девяносто девятом я ни с того ни с сего получила приглашение. От Кордовы. Он звал меня на ужин, на сей раз в городе. За несколько лет до того он выпустил свой последний фильм, давным-давно ушел в подполье, стал еще нелюдимее, устрашал еще сильнее. Я согласилась неохотно, однако это ведь все-таки Кордова. Я по-прежнему поклонялась ему. Немало потрудилась, чтобы контрабандой раздобыть его работы. Мне он виделся чародеем, гипнотизером в духе Распутина. Не кинематографистом. И спустя столько лет безответность еще мучила меня. Грызла по чуть-чуть – терзала вопросом, на который не получен ответ. В приглашении значился адрес по соседству, за Парк-авеню, на Семьдесят первой. Если что, я откланяюсь и попросту уйду домой пешком.
Я покосился на Нору, и та еле заметно кивнула, сделав тот же вывод, что и я. Таунхаус, куда ночью вломился Хоппер, находился на Восточной Семьдесят первой, – очевидно, про него и речь. И я понимал чувства Оливии – эту безответность, нужду в завершенности, в финале, эти многолетние гнетущие терзания. Я и сам с этим жил.
– Мне тогда стукнуло пятьдесят – уже отнюдь не чувствительная инженю. Двадцать лет замужем, вырастила троих сыновей. Напугать меня – это надо сильно постараться.
Она подалась вперед, взяла еще пирожное. Пекинесы дружно впились в него глазами. К их явному огорчению, хозяйка отправила пирожное себе в рот, пожевала.
– Ужин был великолепный, но Кордова, странное дело, не пришел. Только его жена Астрид, которая объяснила, что на мужа свалилась работа за городом и выбраться он не сможет. Это был удар. Я заподозрила, что дело нечисто, меня заманили в ловушку. Однако общество подобралось замечательное, двоих я знала еще по театральным временам. Все мои сомнения вскоре рассеялись. Русская оперная звезда, датский ученый, французская актриса, невообразимая красавица, – но центром внимания была безусловно Александра. У нее в то время развивалась прямо-таки звездная фортепианная карьера. Двенадцать лет, красивее ребенка я в жизни не встречала. Глаза почти прозрачные. Она сыграла нам. Шуберта, концерт Баха, фрагмент из «Петрушки» Стравинского, а затем села с нами за стол. Неизвестно почему, выбрала место рядом со мной. Я встревожилась. Прекрасные ее глаза – они были…
Оливия стиснула руки и нахмурилась.
– Что? – спросил я.
Она взглянула мне в лицо:
– Древние. Слишком многое видели.
Она перевела дух, снова печально улыбнулась.
– Блистательный ужин. Увлекательнейшая беседа. Обворожительная Александра. Но, умолкая, она словно удалялась, ускользала в некие иные миры. После ужина Астрид предложила нам японскую игру – сказала, что у них в семье нередко играют так после ужина, научились у настоящего японского самурая, который, как выяснилось, одно время с ними жил. «Игра ста свечей». Я потом нашла японское название.
– Нет, – покачал головой я.
– Старая японская салонная игра. Периода Эдо. Семнадцатый, восемнадцатый век. Зажигают сто свечей и задувают по одной, едва кто-нибудь расскажет короткий
Оливия вздохнула поглубже.
– Мы начали, все довольно сильно перебрали портвейна и десертного вина, все с трудом продирались сквозь свои истории, но Александра рассказывала очень лаконично. Я решила, она их выучила наизусть – вряд ли двенадцатилетняя девочка способна на такое красноречие экспромтом. Говорила она неторопливо и тихо, и временами голос ее словно от нее отделялся. Все истории захватывающие, порой кровавые и страшные. Помнится, одна была про хозяина, который изнасиловал бедную служанку и бросил умирать у дороги. Я еще удивилась, как легко ее губы складывают эти слова, будто речь о совершенно естественных вещах. Порой под ее повествование мне начинало мерещиться, что я вне тела, не здесь. А затем – я не поняла, как это получилось, – осталась всего одна свеча, и Александра приступила к последнему кайдану. То была история безнадежной любви, повесть о Ромео и Джульетте, о недуге и надежде, и девушка умерла юной, освободив своего возлюбленного. Все зачарованно слушали. Александра задула последнюю свечу, и в комнате стало темным-темно. Слишком темно. Гости захихикали. Кто-то отпустил грязную шутку. И вдруг раздался свист, будто чей-то рот всасывает воздух, и моего лба коснулся холодный палец. Наверняка Александра. Я завизжала, хотела вскочить, но у меня занемели ноги. К величайшему моему унижению, я рухнула из кресла на пол. Астрид кинулась извиняться, помогла мне встать, включила свет. Все хохотали. Александра не смотрела на меня, но улыбалась. И чувство, посетившее меня много лет назад в «Гребне», – тяжесть, будто мне стискивают нутро, – оно вернулось. Меня мутило. Вскоре я сочинила подобающий предлог, извинилась и ушла. Вернулась домой, выпила чаю, легла в постель. Но спустя несколько часов Майк проснулся и увидел, что я в коме. Меня хватил удар. Я очнулась в больнице и обнаружила, что у меня отнялась правая рука.
Оливия воззрилась на обмякшую руку в люльке шарфа, словно это посторонний предмет – искалеченный альбатрос, которого она вынуждена таскать на себе.
– Аневризма головного мозга. Врачи списали на стресс за ужином. Я, мистер Макгрэт, прагматик. Я не склонна кликушествовать. Но я знаю точно: они что-то сделали с Александрой. Они заставили ее так поступить.
– Кто – они?
– Семья. Кордова.
– И что, по-вашему, они с нею сделали?
Она поразмыслила.
– У вас есть дети?
– Дочь.
– Тогда вы понимаете, что дети рождаются невинными, но все окружающее впитывают как губка. Образ жизни в «Гребне», мой тамошний эпизод, вопросы Кордовы. Впечатление такое, будто на мне ставили опыты. Я думаю, и на Александре тоже. Вот только она сбежать не могла. По крайней мере, в детстве.
Я глянул на Нору. Та слушала как загипнотизированная. Слова Оливии подтверждали мой вывод: на момент смерти Александра была в ссоре с семьей – пряталась под вымышленным именем, искала какого-то Паука. Непонятно другое: зачем она вернулась в таунхаус? Разве что встретиться с Инес Галло. Может, Галло там и живет.
– Вы не слышали о человеке по прозвищу Паук? – спросил я. – Он как-то связан с Кордовой.
– Паук. – Оливия наморщила лоб. – Нет.
– А Инес Галло? Это не ее прозвище, часом?
– Помощница Кордовы? Насколько мне известно, нет. Но я о ней ничего не знаю – разве что, если не ошибаюсь, она и провожала меня к Кордове. И пока он меня допрашивал, сидела по правую руку, как наемный громила или телохранитель. Или его подсознание.
Я кивнул: раболепный и грозный образ вполне сообразуется с комментариями на «Черной доске».
– Почему о Кордове не говорят? – спросил я.
– Боятся до смерти. Ему приписывается некое могущество – я уж не знаю, подлинное или мнимое. Но точно знаю, что в истории этой семьи творились злодеяния. Я уверена.
– Почему вы не расследуете сама? Очевидно, что тема вас остро волнует. Наверняка в вашем распоряжении огромные ресурсы.
– Я обещала мужу. После того, что случилось, он попросил меня оставить все это в прошлом. Начни я баламутить воду, докапываться до правды, вдруг бы я лишилась и другой руки? А потом и ног? Видите ли, в глубине души я отчасти верю, что эта девочка вызвала в комнату нечто и задуманное отмщение осуществилось по плану. Я заплатила за некую якобы обиду, которую нанесла сестре.
Я вспомнил о смертном проклятии. Будем честны: с тех пор, как мы в него вляпались, опасностей в жизни прибавилось: я чуть не утонул. «Мало-помалу незаметно пожирает разум, – говорила Клео. – Совершенно тебя изолирует, сшибает лоб в лоб со всем миром, оттесняет на грань, на окраину жизни». Я вполне понимал, как подобное может случиться с тем, кто идет по следу Кордовы.
Оливия вздохнула. Она устала, побледнела – запал иссяк.