Мариша Пессл – Ночное кино (страница 57)

– Спишь?

– Сплю.

– Можешь поговорить?

– Вполне.

Нора в этой своей призрачной ночнушке открыла дверь и бледным пятном примостилась у меня в ногах.

– Что случилось? – спросил я, приподнимаясь на подушках.

Она не ответила. Кажется, нервничала. У нее была манера болтать не умолкая, а потом вдруг осекаться и замирать, и ты разглядывал ее лицо, как неумолимое синее небо над пустыней, отыскивая хоть какой-то признак жизни, пусть и далекий, – ястреба, насекомое.

– Придется намекнуть прозрачнее, – сказал я, выдержав паузу. – Я же мужик. В смысле чтения между строк я безграмотен.

– Ну…

Она вздохнула, будто разговор уже закончился, а вовсе не подбирался к началу. Следовательно, поскольку она женщина, эту беседу она уже сто тысяч раз провела у себя в голове.

– Ты из-за Хоппера? – спросил я. – Переживаешь, что он заночует в тюрьме? Так с ним ничего не будет.

Матрас подпрыгнул.

– Это ты кивнула? Темно, я ж не вижу.

– Хоппер тут вообще ни при чем. Я сказала кое-что, а теперь мне плохо.

– Что ты сказала?

– Что я с тобой не сплю.

– Уточнять нет нужды. Это само собой разумеется. И не то чтобы мне впервые это говорили.

Я не врубался, к чему Бернстайн клонит, но меня обуяли дурные предчувствия. Позарез надо выпереть девчонку из спальни, отправить спать, срочно. Мешать секс и журналистику – светлая идея, сопоставимая с выпуском «пинто» на заводе «Форда»: думали, будет весело, сексуально и практично, а вышел кошмар, и все получили увечья.[77]

– Ты красивый, – сказала Нора. – В Терра-Эрмоса все дамы от любви умирали бы.

– Они ж там по-любому умирают?

– Я не хотела переходить профессиональных границ.

– И молодец. Не могу описать, со сколькими женщинами я перешел все возможные границы, а потом была жуть.

– Правда?

– Как на духу за пару недель до кончины.

Она хихикнула.

– Прямо с этого и начал, в пятнадцать лет. Лорна Дунберри. Вот где границы-то: она с моей матушкой играла в бридж. Меня занесло. Уронил ее на душевую занавеску. Знаешь в ваннах такие мыльницы маленькие?

– Ну.

– Долбанулась об нее лицом. Два зуба потеряла. Всюду кровища. Была приятная такая Лорна, разведенка за сорок – а стала главной героиней «Ночи живых мертвецов».

– А у меня первый раз был с Тимом Бейли.

Я подождал дополнительных сведений. Они не поступили.

– Только не говори, что он квартировал в Терра-Эрмоса.

– Ой, ну нет. Он работал в «Бассейн-Премьер». По пятницам чистил бассейн.

– Сколько ему было?

– Двадцать девять.

– А тебе?

– Шестнадцать. Но взрослые шестнадцать. У него жена и двое детей. Я переживала страшно. Это ужас какой-то – врать. Такое поле – пашешь, сажаешь, поливаешь, а ничего не растет. – Она обхватила руками коленки, передернула плечами. – Пару раз пыталась это прекратить, но мы ходили за кухню, пока у всех «Вино и Сыр», и он танцевал со мной под кантри из окна. Он отлично танцевал. Грустил только. Мечтал сбежать и начать заново, будто никакой жизни еще и не было.

– Сбежал?

– Не знаю. Можно я тебе что-то скажу?

– Конечно.

– Обещаешь не кипишевать?

– Обещаю.

– Когда я только приехала в Нью-Йорк, к Порту, было три часа ночи. И Септима украли.

Она помолчала, коленками зажала ладони.

– Один человек из автобуса. Я знала кто. Сел в Дейтона-Бич, всю дорогу сидел рядом. От него алкоголем пахло, и он все старался разговор завязать, но я сунула наушники в уши и притворилась, что сплю. С ним что-то было не так. В смысле, с головой. Но в Порту, на высадке, я все проморгала. Там одной женщине надо было ребенка в коляску посадить. Я ей помогла, сходила к автобусу за сумкой, возвращаюсь – Септима нет. Клетка исчезла. Я чуть с ума не сошла. Бегу к водителю, он говорит, мол, сообщи в диспетчерскую, а у меня в голове одно: я вот сейчас умру. Умру без Септима. Вообще не соображала. И пассажиры уже разошлись. Выхожу со стоянки, вокруг сплошь магазины, тихо. Вдруг раз – тот же человек за мной идет. И шепчет, что моя птица у него. И он ее отдаст. Только пусть я ему отсосу в туалете.

Я вытаращился – это внезапное признание вышибло из меня дух. Я постарался даже не шевелиться.

– Я сказала, что ему не верю, и он завел меня за «Виллу Пиццу» в женский туалет. И там клетка на полу, пустая. А потом я увидела, что он засунул Септима в такую серебряную штуку в кабинке. Ну, знаешь – мусорку? И Септим там бился, с ума сходил. Он же ненавидит темноту. Всегда такой был. На клетку полагается тряпку набрасывать, чтобы птица успокоилась, но Септим этого не любит. Ему надо видеть. И этот человек сказал, пусть я сделаю это, и он Септима отпустит. Я с ним зашла в кабинку. Там в углу даже какая-то тетка переодевалась, я ее окликнула, но она не ответила. Он расстегнул штаны и выгнулся весь, кулаками крышку на этой мусорке прижал. Ну, и я сделала. Думала, как бы Септима спасти, укусить этого человека, но не получалось. Когда переставала, он меня кулаком бил по лицу. И все время называл Нэнси. Нэнси да Нэнси. Когда закончилось, он улыбнулся, вынул Септима, сжал его в кулаке, сдавил, как зубную пасту. Я давай орать, а когда стало совсем невыносимо, он засмеялся и выбросил его из кабинки. Я сначала не поняла куда. А потом нашла на полу под батареей. Схватила клетку и сумку, побежала со всех ног. Вокруг пусто, все закрыто, только несколько человек смотрят в пустоту, как призраки. Я на эскалатор и вверх на улицу. Примчалась на стоянку такси, села и попросила шофера отвезти меня в центр всего. Это Мадонна так сделала, когда только приехала в Нью-Йорк. Попросила таксиста отвезти ее в центр всего.

Она посмотрела на меня, будто вопрос задала.

– А он не знал, где это. Я сказала, что на Таймс-сквер. Он меня отвез. Везде люди, огни горят, словно день на дворе. И я поняла, что со мной все будет нормально. Потому что я ровно там, где должна быть. Я всю жизнь как будто ждала, когда окажусь не там, где я есть. А тут впервые не ждала. – Она опять обняла коленки. – Я никому не рассказывала.

– Хорошо, что рассказала мне.

История токсичными пара́ми дрейфовала по комнате – такое сразу не развеется. Мне было дурно и отчаянно хотелось проверить, все ли хорошо с Норой, вырвать это воспоминание у нее из головы. Снова и снова сражает нас не катастрофа, но постижение ее.

– В полицию не пошла?

Она покачала головой:

– Лишней минуты не хотела на все это потратить. Моя жизнь начиналась. Если с тобой случается плохое, это необязательно должно что-то значить. И вообще, перед Богом он ответит.

Это она объявила с превеликой убежденностью. Благоговение не позволило мне сразу заговорить: у девчонки нету ничегошеньки, кроме попугая, а она неколебимо верит, что мировое зло будет наказано. Сам-то я этой верой так и не обзавелся – слишком часто наблюдал безнаказанность порока.

За окном по Перри-стрит проехала машина – в ночной тишине она урчала дремотно и безмятежно, будто шлюпка мимо проплыла.

– Ты изумительная, сильная личность, – сказал я.

Я не планировал выражаться буквально так – за всю жизнь не навострился нужными словами залечивать неизбывную рану женского сердца, – однако Нора улыбнулась. Придвинулась ко мне, скрипнув матрасом, чмокнула в щеку и соскочила с кровати – голубым голубем порхнула в темноте.

– Я твой фанат, – прибавил я. – С безусловной пожизненной гарантией. Я как чемоданы «Викторинокс» и носки «Дарн таф».

Она сонно рассмеялась и заскользила из комнаты.

– Спокойной ночи, Вудворд, – шепнула она через плечо. – Спасибо, что выслушал.

Не знаю, сколько я просидел, глядя в темноту; минуты шли, затвердевшие тени подтаивали, слышно было только, как, не просыпаясь, вздрагивает город за окном. Потом я задремал, но ее присутствие в комнате не рассеялось, точно здесь побывало дикое животное – олененок, радужная птица или, может, кирин.

– Ночь его продержали в манхэттенских «Гробницах», – сообщил мне Блюменстайн по телефону. – Послал за ним младшего партнера. Кражу второй степени сняли, но взлом с проникновением оставили. Залог будет в районе пяти штук.

– Почему так много? – Я плечом прижал телефон к уху и принялся натягивать куртку.

– У него три привода. Нападение на полицейского в Бьюфорде, Джорджия. Мелкая кража во Фритц-Крик, Аляска.

– Аляска?