Мариша Кель – Чао ле. Дети моря (страница 4)
Деревянные и железные «беседки» были прилажены практически ко всему, что имело колёса и ехало. Будь то байк, или мопед, или старинный мотоцикл дедовских времён. Мало того что беседки были битком набиты людьми, так что при желании их было бы невозможно даже сосчитать, они как обезьянки свисали по разным сторонам кибитки.
Вдоль дороги пышно раскинулась растительность всевозможных видов и цветов, но зелёный неоспоримо побеждал.
Также вдоль дороги, которую я с трудом называл «дорогой», тянулись совершенно жуткие километры проводов всяческой толщины и ширины. Вместе они создавали электрическую вакханалию, чёрный, резиновый бардак, остро режущий глаз, на фоне природных, буйственно цветущих красок.
Также резко контрастировали и выбивались из всеобщей нищеты и неопрятности дорогие блестящие авто.
У провалившегося домика с облупившейся и выцветшей на нещадном солнце краской тут же, под лучами того же солнца, сверкали, как правило, новенькие пикапы Ford или Toyota, которых в нашей стране почти не было.
Такой контраст меня озадачил и поразил: «Не в машинах же они живут?»
Позже я поделился своей наблюдательностью с Моном и получил странный, но удовлетворительный ответ.
Как оказалось, подобное существование – это философия и образ жизни местных жителей, сформировавшийся от их верований и их религии.
Буддизм несёт нам одну простую истину, как объяснил мне Мон. Нужно выбирать верный путь. «Средний путь» – путь знания, мудрости, разумного ограничения, отказ от земных желаний, просветление. Конечной целью этого пути является Нирвана – высшая благодать.
При этом, как я понял, буддизм не был одинокой религией в Тае. С ним мирно сосуществовали и другие: мусульмане, христиане и даже последователи Конфуция тоже имели место быть.
А что касательно мокенов, то они вообще исповедуют спиритуализм, мистические идеалисты… Они верят, что каждый объект во вселенной имеет душу и она прекрасна.
Но, на самом деле, прекрасны они сами, верующие в существование души у неодушевлённого, чудаки, сказочные существа далёкого королевства Сиам.
На сегодняшний день королевство Сиам уже давно переименовано: «Мыан Тхай», по- европейски – Таиланд. Но для меня оно навсегда останется королевством Сиам, королевством моей юной принцессы, моей гордой мокен – Лии.
Тем более я наконец-таки понял, откуда появились эти злобные, вечно недовольные создания – сиамские кошки.
Странные животные. И вообще, я всегда больше любил собак.
У меня была лайка по кличке Шарик. До сих пор помню его хвост фонтаном. Хороший был пёс.
Кость от рыбы с мерзким названием сайда застряла в его горле, в трахее, и долго он боролся, и мы боролись за его жизнь: капельницы, уколы…
Мне было лет девять, может, десять… Я лежал в своей комнате и обливался горькими слезами под музыку Morricone, которая гремела на всю квартиру.
Отец врубил, чтобы заглушить визги бьющейся в агонии собаки.
В какой-то момент визг стал непереносимым, я, не выдержав, выбежал к своему Шарику. Мой пёс лежал на кухонном полу и, истошно воя и визжа, лез на стену. Глаза его налились кровью, и прежде блестящая шерсть стала коричнево-грязной от сочившихся сквозь кожу крови и гноя.
Мать сидела в углу кухни и, отвернувшись к окну, тихо плакала. Она ещё долго проклинала себя за этот кусок рыбы, что дала Шаруше.
Отец завернул его в одеяло и унёс. Вернулся уже один.
Позже, через года два, я услышал, как он рассказывал в сильном подпитии своему другу на той же кухне, что самое страшное, что он сделал в своей жизни, – это зарезал свою собаку, избавляя её от страшных мучений…
Отец рассказывал, что смотрел, как потухли глаза его животного, и, вернувшись домой, не мог посмотреть в мои глаза…
А кошка бы выжила.
Такие мысли застали меня посередине всевозможно-синего, широкого, как сама жизнь, Андаманского моря.
Ветер нещадно трепал мои волосы. Мой нос уже точно сгорел и светил ярко-красным.
Наша скоростная лодка быстро приближалась к берегу, легко скользя по лазурно-голубому шёлку моря.
Высокие скалистые горы окружали остров со всех сторон, как бы ограждая поселение от всего мира. Могучие стражи сделали проход в деревню по суше совершенно невозможным.
За моей спиной, безжалостно разрушая иллюзию призрачного рая, прозвучал крик Стефа:
– Никакого электричества и ограниченное водоснабжение, полная изоляция от мира.
Стеф ободряюще хлопнул меня по плечу и пошёл собираться на выход. Я приподнялся со своего места вслед за ним и, повторно окинув взором картину девственной природы, обомлел.
Быстроходный катер нёс меня поистине к «раю». Никогда прежде не видя такого белого песка, такой лазурной воды, такого голубого неба и убийственно яркого солнца, я готов был признать, что свои тридцать шесть лет прожил зря. Я не видел ничего прекраснее. Царящее волшебство дополняло то ли видение, то ли невероятная реальность…
Она стояла на краю выступа высокой скалы и тянула руки к солнцу. Казалось, её руки ласково гладят ветер, а он играет с её чёрными, как смоль, разбившимися в воздухе волосами.
Ничего поэтичнее невозможно было представить и придумать. Говорят, существует лишь одна мера для таланта – воображение. В момент лицезрения этого я почувствовал себя совершенно бесталанным и даже более того: абсолютно бездарным «нехудожником», не способным ни фантазировать, ни мечтать. Напрочь позабыв о своём фотоаппарате, я не допускал даже мысли о том, чтобы передать в снимке то, что жадно пытались ухватить мои глаза.
– Кто это? – сам себя спросил я и приложил руку козырьком, закрываясь от солнца. Оно мешало своим светом разглядеть сияние тёмной звезды, которая повелевала ветрами.
– Это Лии, – ответил мне оказавшийся рядом Мон.
– Лии… – заворожённо повторил я.
– Да. Она дочь шамана Мадаха. Как прибудем, сразу отправимся к нему. Салоне привыкли к тому, что время от времени их посещают туристы и учёные, потому они не обратят на нас никакого внимания. Без одобрения Мадаха с нами даже не заговорят, – продолжал Мон, но я его не слышал.
Моё прекрасное «виденье» спрыгнуло с утёса скалы и скрылось в густых изумрудных зарослях. И только тогда я перевёл взгляд на своего собеседника.
– Что ты сказал? Салоне? – переспросил я, словно очнувшись ото сна.
– Так бирманцы называют мокен, – пояснил Мон.
– Ясно… ясно… А на каком языке с ними говорить?
Загадочно улыбнувшись и устремив свой взгляд в том направлении, где я только что лицезрел Покахонтас, Мон многозначительно произнёс:
– На языке души и жестов…
– Я серьёзно, английский?
– Немного, только с Лии, но она знает и ваш язык.
Моему удивлению не было предела. И давно забытое щекочущее ощущение радости от предвкушения зародилось в моём сердце.
– Откуда? – только и смог вымолвить я с дурацкой улыбкой на губах.
– Она Хонгкван.
– Что это означает?
– Хонгкван переводится как «дар».
– Она полиглот?
– Что это означает? – теперь уже удивился Мон новому слову.
– Полиглот – это человек, знающий много языков, – пояснил я.
Наконец и мне предоставилась возможность хоть кому-то продемонстрировать силу своих знаний.
С того самого момента, как я поднялся на борт нашего самолёта, я стал сомневаться в уровне своего IQ.
– Тогда да. Лиа Ханкунг – полиглот, – с какой-то распирающей гордостью заявил Мон и тут же добавил:
– Предупреждая твой вопрос… Лиа Ханкунг на вашем языке означает «цветок ночи».
Мотор катера смолк, и я услышал тишину. Именно тишину, наполненную шелестом моря и дикими, даже эротичными криками птиц. Это было поразительно. И это была тишина в моём понимании. Мягкая, тёплая, ленивая тишина.
По мере нашего приближения к берегу громче и громче нарастали детские голоса и крики, постепенно разрушая торжествующую магию.
Перед нами предстала деревня из сорока пяти соломенных-бамбуковых лачуг. По берегу бегали чумазые, горластые дети, и действительно, как и говорил Мон, на нас не обратили ни малейшего внимания.
Однако, когда Лара вытащила на берег свои рюкзаки, битком набитые алкоголем, сигаретами и всевозможными сладостями, вокруг неё собралась жадная, нетерпеливая толпа. И даже шаман для одобрения не понадобился.
Я схватил свой аппарат и, мигом сменив оптику, начал щёлкать всё подряд.
Со мной такого не бывало. Всегда, прежде чем «щёлкнуть», я проводил целый ритуал. После двух выпитых чашек капучино я доводил до истерики всех визажистов, а затем и саму модель. После мне требовалось выпить два бокала холодной Mondoro Asti, и дело шло, но исключительно у меня одного.