Марина Юденич – Стремление убивать (страница 81)

— Выходит, что Макса Симона он обманул дважды.

— Именно. Потому я и говорю о «двойном безумии».

Второе наваждение Симона заключалось в том, что он решил исполнить роль Создателя, властвующего над душами. Душа Роберта в этом смысле была самым завершенным его творением.

Думаю, рано или поздно он сумел бы привести в подобное состояние как минимум еще четыре души. Впрочем, их зависимость была уже запредельной. Сегодня мы знаем точно, что трое — по меньшей мере трое! — не смогли или не захотели пережить безумца.

Впрочем, вся эта адская смесь безумных затей и мистификаций лежала в одной плоскости его сознания — той, которая была поражена разрушительной коррозией безумия.

На другой — внешне нормальной, обращенной к миру — канва дикой фантасмагории представала филигранным логическим построением.

Судите сами.

Он затевает эксперимент с четырьмя своими пациентами, который хотя и нарушает слегка профессиональные каноны, в принципе — ничем сверхъестественным не отличается. Обычная проработка проблем… Попытка «проживания» наяву травмирующей ситуации. Катарсис — освобождение от навязчивой идеи. Цель понятная и желанная для четырех страдающих человек.

Но ведь это — отнюдь не главная цель всего эксперимента и — уж тем более! — его автора и руководителя..

Чего же на самом деле хотел Макс Симон?

— Упрятать одно убийство в целую серию — а точнее, пять аналогичных преступлений.

— Браво, Паша! Именно упрятать. Причем, согласитесь, не повстречай Роберт в то роковое утро Веру, план Симона имел все основания стать удачным.

— Если бы в нем когда-нибудь возникла нужда. В чем я, откровенно говоря, сильно сомневаюсь. По-моему, наш гений действительно был уже основательно не в себе и слегка перемудрил. Связать убийство врача в обычном диспансере с историей плагиата двадцатилетней давности?! Увольте меня: ни один из наших сыщиков на такое не способен — или я не адвокат Гаврилов!

— Ты адвокат, никто с этим не спорит. Он же был, а вернее, ощущал себя почти Богом или по меньшей мере святым апостолом. Последним камнем преткновения на пути собственной канонизации виделся великому Максу Симону врач из обычного диспансера. Устранить его простым линком, банально отшвырнув с дороги, Симон не мог. Это было бы проявлением человеческой слабости. Ему необходимо было действо, достойное Зевса. По его разумению, достойное…

Словом, расчет Симона был прост и гениален.

Хотя не нов.

Идея сокрыть одно убийство в череде других, вроде бы беспричинных, приходила в голову многим.

Симон пошел немного дальше.

Он был готов представить следствию не только серию убийств, но и серийного убийцу, с готовым сценарием трагедии в придачу. Простым и понятным каждому.

Сумасшедший Роберт подслушивал.

Вдохновлялся идеей убийств, планы которых теоретически — чисто теоретически! — разрабатывал доктор Симон со своими гостями.

И… убивал.

В точности так же, как убил более двадцати лет назад родного отца.

Такая вот почти безупречная, стройная и очень доказательная версия…

Она могла бы сойти за истину, если…

— … если бы тебе на голову не свалилась старая папка.

— Отнюдь. Если бы двадцать лет назад Максим Симонов не поверил, что вечный искуситель может однажды, расщедрившись или шутки ради, исполнить обещание. Сыграть честно. И уступить простому смертному победу в своей любимой игре.

— Выходит — он снова победил?

— Максима Симонова — да, безусловно.

— А Роберт? А те четверо? Они что ж — невинные жертвы?

— Не знаю. Не уверена. Мне отчего-то не ложится на душу определение «невинная жертва». Доказано миру — и тысячи раз притом! — в конечном итоге Создатель всегда справедлив. Другое дело, что мера его справедливости не всегда укладывается в границы одной человеческой жизни. Но если выпадают на чью-то долю тяжкие страдания…

— Послушайте! Мы ведь не знаем еще, как сложилась судьба четвертой женщины. Быть может, она… — Вера замолкает, не закончив мысли.

Что с ней?

Сбилась, устыдившись внезапного порыва?

Стало вдруг неловко за то, что перебила меня?

Нет, что-то другое остановило на лету стремительную мысль.

— Рассвет… — удивленно замечает Павел.

— Рассвет… — едва слышно вторит ему Вера и тихо улыбается.

Рассвет.

Время пролетело незаметно.

Новый день занимается в холодном лесу, растворяя непроглядную тьму за окнами свежей морозной синью, вслед за которой — такой уж порядок заведен на этой планете — опояшет землю яркое сияние восходящего солнца.

ЭПИЛОГ

Где-то, возможно, приходят на землю яркие, сияющие юной красой весны. Свежие ветры несут на крыльях живительное тепло и упоительные надежды. Полнятся светлой лазурью прозрачные небеса. И даже сосульки доживают свой век, не ведая смертельной тоски; вычурными хрустальными подвесками кажутся они теперь самим себе и всем вокруг. Хрупкими и торжественными одновременно в лучах ослепительного солнца.

Где-то, возможно, все происходит именно так, но только не в суровой северной столице.

Чахоточная весна пугливо жалась к стенам домов. Зыбкой дымкой расстилалась над бесстрастной Невой, оседая на ледяном граните набережных. Клочьями сырого тумана путалась в чугунном узоре решеток.

В такие дни — совершенно так же, как в унынии осени — город кажется призрачным.

Весенняя хмарь творит чудеса. Бледными призраками просачиваются из вечности люди и дома, улицы и целые кварталы.

Разумеется, не все.

Но крохотный антикварный магазинчик, единственная витрина которого выходила прямо на канал, был явно оттуда, из прошлого.

Огромный, старинной работы портрет в богатом, некогда роскошном, багете занимал почти всю площадь маленькой витрины, отчего казалось, что грустная красавица в черных шелках существует отнюдь не на холсте художника.

Незнакомка будто бы сидела за стеклом в глубокой задумчивости, неотрывно глядя на черные воды канала. В туманном взоре ее прекрасных глаз было столько тоски и отрешенности, что страшная мысль невольно стучалась в душу, вынырнув откуда-то из сумрачных глубин бессознательного потока.

«Боже правый! — трепеща, шептала душа. — Не в этих ли холодных водах обрела печальная женщина последний приют?»

Возможно, что эта, а быть может, совсем иная мысль заставила другую женщину, остановившуюся возле витрины, вздрогнуть и испуганно оглянуться на ледяную воду канала.

Впрочем, уже в следующую минуту она решительно взялась за тяжелую ручку двери, ведущей в магазин.

В лицо немедленно пахнуло старой пылью.

Над головой слабо звякнул невидимый колокольчик, извещая о том, что в лавке — гостья.

Хозяин, поднявшийся ей навстречу из-за прилавка, при желании легко мог прикинуться одной из диковинных вещиц, выставленных на продажу. Был он так же стар, запылен и тих. Хотя хранил, надо полагать, в памяти сотни самых замечательных историй.

Впрочем, истинные антиквары молчаливы.

Этот был из таковских.

Он не проронил ни слова, пока гостья — совсем молодая женщина, с лицом красивым и тонким, но сильно осунувшимся, как после тяжелой болезни — аккуратно доставала из сумки плоскую коробку, обтянутую тонкой зеленой кожей.

Старому антиквару достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, что это за коробка. В такие некогда укладывали самые изысканные украшения — творения русского ювелира Морозова.

Сердце торговца вечностью дрогнуло в предчувствии редкой удачи.

Такие случаются порой в жизни антикваров, но далеко не всех.

Позже о них слагают легенды, которые долго гуляют по свету, будоража воображение менее удачливых коллег.

Впрочем, нынешнее содержимое коробки к моро-зовским бриллиантам могло не иметь ни малейшего отношения.