Марина Юденич – Стремление убивать (страница 8)
Как она произнесла это: «Тебя ведь тогда не было здесь…»
Обычная, даже обыденная вроде бы фраза. Просто привязка ко времени…
Но сколько ею сказано!
«Тебя не было здесь» — ты не нашего круга, ты чужая, незваная и непрошеная гостья.
Впрочем, возможно, здесь та же вселенская любовь ко всему человечеству, и ей просто жаль друга детства, попавшего в лапы злобной хищнице».
Его все больше увлекала история старого дома и семьи, владевшей — или владеющей? — им и поныне.
Он даже не мыслил теперь уйти незаметно, напротив, твердо намерен был оставаться до тех пор, пока история не будет рассказана полностью. И любой ценой добиться этого.
Он знал, что бывают такие «вечные» темы в кругу давно знающих друг друга людей. Разговор, коснувшись их, некоторое время ведется весьма оживленно. Потом внезапно обрывается, едва ли не на полуслове, словно все смертельно устали постоянно говорить об одном и том же. Однако когда они собираются в следующий раз, все начинается сначала, расцвеченное свежими эмоциями.
И снова не дотягивает до финала.
Этот странный разговор, похоже, был именно из той серии.
Впрочем, у него в запасе было несколько хитрых и неуловимых приемов, которые заставят их рассказать все, что известно каждому и всем вместе. Потому что история, контуры которой были только обозначены туманными воспоминаниями, разбудила в нем странный и какой то явно нездоровый интерес.
А душа наполнилась смутным, необъяснимым волнением.
ТАТЬЯНА
Сестрами они были неродными, но росли вместе. Так случилось.
Родными сестрами были их матери, и обе одинаково несчастливы оказались в первых замужествах и, одинаково быстро оправившись от неудачи, ринулись строить новую жизнь. В ней рассчитывали они скоро обрести и новых мужей, и новое счастье. А досадное и обременительное напоминание о первом неудачном опыте — маленьких дочерей — определили на воспитание к своей матери. Благо та была еще относительно молода, крепка здоровьем и совершенно одинока: мужа схоронила уже очень давно.
Старшую внучку звали Татьяной, а младшую, совсем как у Пушкина, — Ольгой. Возможно, что обе матери именно Пушкину и следовали, поскольку воспитаны были на нем, равно с прочими классиками.
К тому моменту, когда Татьяна начала осмысленно воспринимать окружающий мир, в доме бабушки царили покой и достаток. Частные уроки фортепиано и французского, которые она начала давать после смерти мужа, чтобы хоть как-то свести концы с концами, со временем стали пользоваться спросом. Сначала они вдруг оказались чем-то вроде городской моды, потом стали хорошей традицией, которой следовал весь местный бомонд. Словом, становление Татьяны проходило в обстановке довольно комфортной, и она росла счастливым ребенком, нисколько не страдающим от своего относительного сиротства.
В школе, самой лучшей в городе, Татьяна была принята с распростертыми объятиями, потому что половина учительского коллектива когда-то чему-то училась у ее бабушки, то же можно было сказать и о родителях одноклассников, внушивших своим отпрыскам почтительное отношение к старой даме и ее внучкам.
К тому же сама Татьяна была девочкой смышленой, бойкой и довольно симпатичной, если не сказать — красивой.
Словом, окружающие ее любили и прочили ей блестящее будущее.
Верила в это и сама Татьяна, довольно рано опре-делившая, что именно должно включать в себя это емкое, но не слишком определенное понятие.
Прежде всего Татьяна не представляла иного, кроме Москвы, места на планете, где только может взойти и воссиять ее счастливая звезда. Некоторую долю уверенности вселяло то обстоятельство, что мать, вполне удачно вышедшая замуж второй раз, неплохо устроена была в столице и не раз выражала желание забрать дочь к себе, как только та закончит школу. Отчим занимал какую-то средней руки номенклатурную должность, но этого, по словам матери, было достаточно, чтобы гарантировать Татьяне поступление практически в любой из столичных вузов, за исключением разве что нескольких самых престижных. Оставалось только выбирать.
Но и с выбором профессии Татьяна определилась довольно рано, в детстве посмотрев модный тогда фильм «Журналист». Потом были другие фильмы, представляющие людей этой профессии отчаянными, дерзкими и талантливыми поборниками справедливости, а саму профессию — престижной, овеянной романтикой дальних странствий и встреч с самыми замечательными и необыкновенными людьми.
В школе о выборе Татьяны узнали в шестом или даже пятом классе и отнеслись к нему серьезно, ни минуты не сомневаясь, что все будет именно так, как задумала девочка — отличница, наизусть цитирующая «Евгения Онегина» и Блока, к тому же красавица с манерами и внешностью тургеневской барышни.
В девятом классе Татьяна послала свое сочинение на всесоюзный конкурс, получила вторую премию и право публикации на страницах любимой «Комсомолки».
Творческий процесс растянулся у нее на целую неделю, все эти дни она не ходила в школу, и никому даже в голову не пришло по этому поводу возражать.
Темой своего первого материала для центральной прессы Татьяна избрала историю городского художественного музея, основанного в прошлом веке меценатом из богатых торговцев, эдаким местным Третьяковым, которого благодарные большевики, придя к власти, не только не расстреляли, как классового врага, но даже назначили директором музея. Кульминация истории приходилась на военные годы, когда городок жил в ожидании немецкой оккупации. Мужественная городская интеллигенция разобрала наиболее ценные экспонаты по домам, дабы спасти коллекцию от разграбления, и скрывала их у себя все время, пока город оставался в руках противника. Но в день Победы все до единой картины были торжественно возвращены в музей. И только бессменный его директор не вернулся на свое рабочее место — старик не дожил до победы. Музей был назван его именем, о чем и гласила водруженная тогда же табличка.
«Теперь, — писала Татьяна в последнем абзаце, — табличка уже поблекла от времени и не сияет так ярко, как в счастливые майские дни сорок пятого. Но не тускнеет память людская. На то и дана она людям, чтобы помнить и рассказывать детям и внукам своим, чтобы и они запомнили и передали дальше..»
Бабушка, дочитав очерк до конца, прослезилась.
А в классе, когда Татьяна звонким, взволнованным голосом читала свое творение, царила благоговейная тишина: никто из одноклассников так излагать свои мысли не умел, да и не рождались в головах одноклассников такие высокие мысли.
Очерк был опубликован в «Комсомолке». Правда, после жесточайшей правки неизвестного редактора он превратился в крохотную заметку с оскорбительным, по мнению Татьяны, заголовком: «Провинциальная “Третьяковка”». Это был первый удар по ее самолюбию, доселе не ведавшему поражений и даже легкой дружеской критики.
Но окружающие будто ничего не заметили.
Газету передавали из рук в руки и, по слухам, даже зачитывали на бюро горкома партии.
В конце концов Татьяна тоже перестала воспринимать случившееся как личную трагедию и тоже прониклась общей эйфорией. К тому же очерк в полном объеме немедленно после выхода столичной газеты опубликовала местная «молодежка», а в музее, воспетом бойким пером, оба материала были вывешены на стенд, посвященный истории его создания, рядом с фотографиями основателя и лаконичной заметкой «Возвращение спасенной коллекции» в июньском, 1945 года, выпуске газеты «Советская культура».
Словом, кровоточащая и очень болезненная поначалу рана, нанесенная самолюбию, затянулась довольно быстро. Не осталось даже сколь-нибудь заметного рубца.
Татьяна снова была устремлена в свое блестящее, по общему мнению, будущее, ждать наступления которого оставалось совсем недолго.
Следует заметить, что, помимо столичной прописки, достижения профессиональных высот и широкой известности, а затем и славы, в понятие «блестящее будущее» Татьяна включала еще несколько компонентов.
Одним из них было замужество.
Образ эмансипированной, независимой и одинокой дамы, легко меняющей любовников, ей не импонировал. Давали о себе знать, наверное, бабушкин консерватизм и заложенные на уровне подсознания провинциальные стандарты женского счастья. Она собиралась довольно рано выйти замуж, причем ясно представляла себе не только образ суженого, но и весь сценарий их знакомства в мельчайших деталях, вплоть до того, во что будет одета.
Афиши кинотеатров в те времена изобиловали «производственными» фильмами. Героями их часто оказывались относительно молодые, но непременно с красивой сединой на висках директора предприятий (заводов, комбинатов, шахт…), новаторы, борцы с рутиной, косностью чиновников всех мастей и безнадежно отставших от жизни старых начальников. Эти симпатяги, технократы новой формации, не чужды были и человеческих страстей, потому непременно закручивали изматывающие души и нервы служебные романы, любили проникновенные песни при свечах, долгие интеллигентские споры, читали Хемингуэя и Вознесенского.
Таким и видела Татьяна своего будущего мужа.
Сценарий знакомства и последующего бурного романа, само собой, был тоже навеян кинематографом.
Она представляла себя известной столичной журналисткой, приехавшей писать о промышленном гиганте, возглавлял который, конечно же, молодой технократ, любитель Хемингуэя, с ранней сединой на висках и ироничными, жесткими глазами, которые неожиданно теплели (а в некоторых вариантах сценария — даже меняли цвет) при взгляде на молодую столичную знаменитость.