Марина Юденич – Стремление убивать (страница 63)
И все начинается сначала.
А каждый вечер…
— Каждый вечер ты ждешь, когда же подъедет к дому машина, и одновременно жутко надеешься, что именно сегодня она не вернется. Господь услышал твои молитвы, все разрешилось каким-нибудь естественным образом: авария или случайная пуля, предназначенная другому человеку, или рухнувший столб, или несвежие устрицы, в конце концов… — Татьяна заговорила так неожиданно, что мужчины вздрогнули.
Но Юлия словно ждала этой реплики, облегченно перевела дух и благодарно улыбнулась:
— Да, да, все именно так, в точности. Ну вот, я была права: вам не нужны подробности — вы переживаете то же самое. Добавлю только, что все это время я была уверена, что рассудок мой помутился, и все оставшиеся силы употребляла на то, чтобы скрыть это от окружающих. А потом случай, Бог или… кто его знает? — привели меня к нашему милому доктору. И он вселил надежду, утверждая, что это никакая не болезнь, а естественное, первородное даже человеческое стремление. И моя привязанность к чужому прошлому — тоже… Все никак не могу запомнить — обидно, право! — но она, оказывается, имеет название, и очень красивое…
— Личный миф.
— Спасибо. Правда красиво звучит?
— Красиво. А в чем суть этой красивости?
— Суть проста. Подсознание человека, его верный страж, защитник, лекарь и вообще — мастер на все руки, однажды примечает, что подопечный несчастлив. Причем страдает не от каких-то объективных трудностей и недугов, а исключительно из-за того, что жизнь свою считает серой, однообразной и унылой. Нет в ней, как ни крути, ни одного из тех факторов, которые включены в его личную систему ценностей. При этом совершенно не важно, где именно он эти факторы насобирал: в биографиях «богатых и знаменитых» или в скромном соседском быту.
Верное подсознание бросается на помощь, наскоро лепит так называемый личный миф и преподносит его загрустившему было хозяину, как горячий пирожок — к обеду.
Поясню на конкретном примере.
В далекой уже середине семидесятых годов партийные бонзы из ЦК КПСС были сильно озадачены тем обстоятельством, что изрядное количество — около трехсот — ветеранов партии утверждало, что именно они, лично и персонально, несли с Ильичей на субботнике знаменитое бревно, которое увековечил художник Иорданский. Картина, если помните, так и называлась: «Ленин на коммунистическом субботнике». Допустить, что 299 большевиков, мягко говоря, привирают, было никак нельзя, хотя бы по идеологическим соображениям. Да и вообще, я думаю, им там, в ЦК, стало интересно. Словом, решение было принято по тем временам нетривиальное. Разобраться в вопросе поручили группе психологов. И те, пообщавшись с ветеранами, вождей успокоили: старики говорили правду. Потому что подавляющее большинство из них находилось в плену личного мифа.
Формировался он примерно таким образом: есть картина Иорданского, на ней рядом с Лениным изображен рабочий, я тоже в те годы был рабочим, жил в Москве и часто принимал участие в субботниках. Вывод: этим рабочим вполне мог быть я.
Через некоторое время скромное «вполне» благополучно опускалось. И фраза звучала уже совершенно по-иному: этим рабочим мог быть я. Потом заявление еще чуть-чуть корректировалось, и выходило: этим рабочим был я!
Мысль становилась очень уж сладкой.
И доброе подсознание немедленно глубоко прятало в своих недрах и «вполне», и «мог», и любые другие оговорки и сомнения.
Человек свято верил в то, что все именно так и было.
Как видите — все просто.
Но мы отвлеклись.
Если вы закончили, Юлия, предлагаю наконец приступить к делу.
Итак, перед нашим организованным сообществом (заметьте! — слово «преступным» я сознательно опускаю, поскольку ни одно наше действие не преступает закон: мы просто играем, фантазируем, освобождаясь тем самым от тяжелого бремени) стоит непростая задача: разработать план уничтожения крупного бизнесмена, которого как раз в силу этого обстоятельства охраняют специалисты высокого класса. О системе безопасности господина Моргулиса Юля, надо полагать, расскажет подробно, возможно, мы и найдем в ней прорехи. Итак…
— Я перебью, если позволите. Охраняют — да, это, конечно, дополнительная проблема. Но в том, что он крупный предприниматель, есть и некоторый позитив для нас. Крупный — значит, и дела, и проблемы, и враги крупные. Мне кажется, нужно двигаться именно по этому пути. В какой мере вы осведомлены о делах мужа?
— Достаточно полно.
— Отлично.
— Простите, я не понял. Вы предлагаете инсценировать все таким образом, чтобы тень подозрения пала на его конкурентов?
— Нет, я предлагаю более тонкую игру. Обладая достаточным объемом информации, можно попытаться спровоцировать такой расклад, при котором у его конкурентов или партнеров — это даже более вероятно — просто не будет выбора. Либо они устраняют Моргулиса — либо гибнут сами. И все. О дальнейшем можно не беспокоиться. Всю нашу работу выполнят не меньшие профессионалы, чем те, которые его охраняют, можете мне поверить. А другие профессионалы — финансисты им щедро за это заплатят и употребят все свое влияние, чтобы следствие зашло в тупик. Если же, оставаясь, разумеется, в тени, подключить к работе еще некоторых профессионалов от журналистики, то общественное мнение очень скоро придет к единому мнению: он пал жертвой очередных олигархических разборок. Кстати, Юлия, на вашего мужа никогда не покушались?
— Как же! Целых два раза. Стреляли из гранатомета и взрывали. Оба раза были жертвы, но его Бог миловал.
— Это замечательно! Остается только выяснить: кто и за что? А также определить, что именно должно произойти сейчас, чтобы непреодолимое стремление уничтожить Михаила Моргулиса снова возникло у кого-то еще, кроме Юлии.
— Но послушайте! Это ведь архисложно. Допускаю, что можно, с определенной долей вероятности, прогнозировать ситуацию, когда некто захочет и — что немаловажно! — сможет его уничтожить. Два покушения, как видите, не удались! Но запрограммировать их?! Не представляю себе!
— А я, напротив, очень даже хорошо представляю. Потому что некоторое время назад подобное программирование было существенной составляющей моей деятельности. Речь, разумеется, шла не о таких крайних мерах, но схема все равно одна. Бизнес, друг мой, впрочем, как и политика, если верить Макиавелли, зиждется на принципе «разделяй и властвуй». А чтобы разделить, надо как раз запрограммировать развитие ситуации в нужном русле. Разве вам этот прием не известен?
— Да-а, пожалуй, в этом смысле… Да, любопытно. По крайней мере попробовать можно. Но тут, как вы понимаете, основная ответственность ложится на вас, потому что все эти финансовые и организационные хитросплетения, потом опять же — тонкости взаимоотношений… Вы вращались на этой орбите, вам и карты в руки. Впрочем… Я сейчас подумал, что в части получения свежей и даже конфиденциальной информации смогу быть полезен.
— А запустить «утку», в смысле «утечку информации из официальных источников»?..
— О, это сколько угодно! Нет ничего проще.
— Отлично! Будем считать, что один вариант у нас уже есть. Какие еще имеются предложения?
— А где он обычно обедает? — осторожно поинтересовалась Татьяна.
Обсуждение, как, впрочем, и всегда, растянулось на долгое-долгое время.
Четверо взрослых людей изобретательно и вдохновенно разрабатывали план, а вернее — сразу несколько планов убийства пятого.
Глаза у них горели, лица пылали.
Они говорили возбужденно, громко, часто перебивали друг друга, вступая в горячие споры, искренне, как дети, радовались, если, охрипнув, все же приходили к консенсусу.
Голоса врывались в тишину старого дома, проникали в самые отдаленные закоулки, просачивались сквозь плотно закрытые окна, будоража заросли черного леса.
Увлеченные спором люди не заметили странной метаморфозы, которая произошла в окружающем их мире: мрачное пространство затихло, замерло, затаилось. Казалось, что оно напряженно вслушивается в разговор, боясь пропустить любое, даже брошенное вскользь, слово.
ПОД КРЫШЕЙ СТАРОГО ДОМА
ДУША
Мир менялся.
Старый мир, в нем скиталась Душа который уж год.
Или век?
А может, всего лишь мгновение вспорхнуло с циферблата небесных часов, но полет его перечеркнул бесконечность?
Этого Душа не ведала.
Чувством времени обделил ее Создатель.
И кто он был, к слову сказать, она тоже не знала.
Кто подарил ей нынешнюю ипостась? Выдернул из когтей желтоглазого дьявола? Переместил из кошмара его преисподней под сень черного леса?
Душе неведомо было даже имя спасителя.
Но мир менялся!
Злая Память — старуха, живущая в гулком дупле, — внезапно сменив гнев на милость, начала понемногу возвращать Душе то, что казалось забытым навеки. И однажды, величественное, осиянное золотом, выплыло из мрака чудное слово «Создатель».
Душа призадумалась.
Слово, казалось, было известно прежде. Оттуда, из прежней жизни, тянулся вослед за ним ореол дивного света. Излучая тепло, свет мерцал и клубился сияющим нимбом вокруг чьего-то лица. Но вот самого лица не могла припомнить Душа, черты его старая карга утаила в своем логове.
Однако ж рядом с Душой был Голос.
Долгое время она полагала, что это и есть голос ее создателя, и когда проступил из мрака сияющий лик, Душа посчитала, что он тоже принадлежит творцу. Ее творцу.