Марина Юденич – Стремление убивать (страница 32)
ПОД КРЫШЕЙ СТАРОГО ДОМА
ГОСТИ
Приобретение дома оказалось делом куда более простым, чем можно было предположить сначала. Оно не отняло много сил и потребовало лишь изрядного количества времени. Но все рано или поздно приходит к своему итогу: минуло чуть более полугола после той загадочной летней ночи, и ранней весной, неприветливой и хмурой, оттого, наверное, что наступила до срока, обретено было место.
Теперь все необходимое для построения собственного мира было в наличии.
Странный дом, чудом сохранившийся в непролазной чащобе, настолько органично вписывался в картину этого мира, что его новый хозяин, впервые ступив на гнилые ступени, почувствовал даже оторопь.
Позже архитекторам и строителям пришлось изрядно поработать мозгами, потому «по он поставил перед ними непростую задачу полностью реконструировать дом и оборудовать прилегающую территорию таким образом, чтобы современный, состоятельный и даже пресыщенный роскошью человек мог обитать здесь комфортно, но при этом — сохранить их внешний вид практически неизменным.
Еще труднее пришлось потом дизайнерам, от которых требовалось декорировать дом, опять же приспособив его для комфортного обитания, одновременно создав атмосферу далекого прошлого, заметно тронутую ржавчиной запустения.
Денег на это хозяин не жалел, и, выполняя странную прихоть, декораторы «Мосфильма» одними только им известными приемами «старили» новый паркет, дубовые панели и лестничные перила. А бесценную антикварную мебель возвращали краснодеревщикам, возродившим шедевры из деревянного хлама, с диким требованием: придать им первоначальный вид.
Впрочем, все это было сущими пустяками по сравнению с той гигантской работой, которая уже была проделана.
Дом был последней картой, необходимой, чтобы сошелся наконец иезуитски-сложный пасьянс, который он безуспешно раскладывал уж который год.
Теперь карта наконец легла на свое место.
Пасьянс сошелся.
Мир был построен.
Оставалось населить его людьми, но, повторяя Создателя, это следовало исполнить в последнюю очередь.
Подходящие люди, как ни странно, отыскались очень легко и уже давно ждали своего часа.
Из тех, кто переступал порог его кабинета в надежде обрести утраченное душевное равновесие, в разное время он выбрал четверых.
Каждый из них переживал трагедию.
Именно переживал.
Потому что большинство людей, которые обращались к нему за помощью, уже пережили свои трагедии. Их душевные недуги стали следствием этих трагедий, сознание тяготила память о них, а воспоминания лишали сна и покоя. Они хотели только одного: забыть.
Приходили и те, кто не мог мириться с настоящим. Их он учил корректировать свое поведение сообразно с жизненными реалиями, уклоняться от болезненных ударов и наносить ответные, если в том была нужда.
Эти же умудрились растянуть бывшие свои несчастья во времени, притащив из прошлого не только тяжелые воспоминания, но и болезненное ощущение того, что удары продолжают наноситься…
Для них существовал только один способ избавиться от мучений. Убить палача. Теперь их час настал.
Стоял сентябрь.
Сойдя на землю в том году, он не принес и намека на ласковое, умиротворяющее тепло первых дней осени, сразу же обложив небо свинцовыми тучами.
Тоскливая хмарь немедленно разверзлась потоками холодного затяжного дождя, один только стук которого — тупой, монотонный, бесконечный — мог довести не слишком устойчивую психику до состояния самого плачевного.
…Умирали короткие сумерки.
Сырая мгла наступающей ночи выползла из глухой чащобы и уже почти поглотила дорогу, ведущую к дому, как вдруг недовольно расступилась, рассеченная ослепительно ярким светом фар.
Сторонний наблюдатель, окажись он поблизости, мог не без удивления констатировать, что, нарушая уже вполне сложившуюся традицию, хозяин черного леса привез гостей.
Причем одного из них в самом буквальном смысле — в своем лимузине.
Трое других следовали сзади, каждый — в своей машине.
Машины были приметные.
Царственный «роллс-ройс», тяжелая старомодная роскошь которого была редкостью даже для российской столицы, избалованной автомобильными изысками.
Классически внушительный «мерседес».
И неброская «ауди», которая имела все основания оказаться бедной родственницей в их компании, если бы не одно существенное обстоятельство. Номерной знак машины был расцвечен триколором государственного флага России, а на крыше красовался темно-синий колпак проблескового маячка, в просторечии именуемого «мигалкой». То и другое, взятое вместе, говорило, особенно людям, умеющим читать номенклатурные символы, что пассажир машины — государственный чиновник довольно высокого ранга.
Однако стороннего наблюдателя в эту ненастную пору, понятное дело, поблизости не оказалось. Хозяин и его гости — две женщины и двое мужчин — проследовали в дом, никем не замеченные.
Тропинка, на которую они вступили, покинув уютные салоны машин, довольно долго петляла между деревьями. Лес вплотную подступал к ней с обеих сторон, черный, непроглядный, наполненный шелестом листвы, шумом дождя и еще какими-то таинственными, пугающими звуками.
Прогулка, хоть и была коротка, гостей заметно страшила: они шли нервно, торопливо, стремясь быстрее достичь освещенного крыльца, надеясь, скорее на подсознательном уровне, нежели рассудочно, укрыться за стенами дома от смутного чувства опасности.
Надежды, однако, были напрасны.
Этот дом по определению не мог защитить от страха, тем более такого, лишенного внятных контуров, беспричинного, но оттого еще более сильного. Ибо именно дом, а вовсе не черный лес, терзаемый непогодой, был главным источником гнетущей тревоги, тяжких предчувствий и ледяного, тоскливого ужаса.
Гости, а особенно женщины, ощутили это немедленно, едва только переступили его порог. Одна из них, высокая, стройная блондинка редкой, изысканной красоты, даже сильно вздрогнула и замерла в испуге, не смея следовать в глубь странного дома, будто в полумраке просторного холла привиделось ей что-то, устрашившее душу и сковавшее тело.
Но темный холл был пуст, так по крайней мере показалось сначала. И потому когда откуда-то из таинственного полумрака раздался вдруг человеческий голос, вздрогнули и попятились к выходу уже все.
— Плохая погода, очень плохая погода, — произнес голос, и понемногу из множества теней, населявших мрачный холл, начала проступать, обретая реальные очертания, фигура высокого сутулого старика, вышедшего навстречу пришельцам.
— Плохая, — немедленно согласился с ним хозяин дома, замыкавший шествие. — Мы промокли и устали. Приготовь нам горячего чаю, Борис. Проходите, — дружелюбно обратился он к гостям и, видя, что те все еще пребывают в нерешительности, успокаивающе добавил: — Не пугайтесь Бориса. Это мой давний… друг… — Произнося это, хозяин слегка запнулся, и всем сразу стало ясно, что дело обстоит не совсем так. — И хранитель дома.
Они перешли в гостиную, такую же просторную, но слабо освещенную и оттого мрачную, как и холл.
Впрочем, более всего угнетало взор то неожиданное и заметное обстоятельство, что вся мебель здесь была задрапирована белыми полотняными чехлами. Отчего немедленно рождалось ощущение, что дом покинут истинными хозяевами в незапамятные времена, когда существовал этот бережливый обычай — укутывать дорогую мебель, как саваном, белой материей. Современным людям он был знаком разве что по произведениям кинематографистов, последние же прибегали к этому приему, если хотели особо подчеркнуть, что человеческое жилище давно оставлено, забыто, запушено. Причины этого запустения, как правило, оказывались самыми трагичными, а то и откровенно мистическими, исполненными леденящего ужаса.
Возможно, высокая красавица первой уловила эту ассоциацию, возможно же, что нервы ее были напряжены более, чем у всех прочих, но вопрос, который наверняка пришел в голову каждому, задала именно она:
— Пресвятая Мадонна! Да живете ли вы здесь, мессир?
— Конечно, живу. Неужто я стал бы приглашать вас в чужое жилище? Просто дом очень велик, мне одному достаточно нескольких комнат на втором этаже: спальни, кабинета, библиотеки. Борис хозяйничает на первом — в кухне, столовой, его комната тоже расположена здесь, но в гостиную ни он, ни я практически не забредаем. И мебель, и чехлы достались мне от бывших хозяев, но я счел, что это очень симпатично и как нельзя более соответствует общему стилю этого выдающегося дома. И оставил все, как было. Впрочем, Борис сейчас распакует диваны и кресла, и вы увидите: здесь очень даже уютно. И еще, Юлия, я же просил вас не называть меня мессиром: звучит неестественно, фальшиво, как в цирке. И даже обидно, если хотите. Я же не фокусник, я ученый.
— А вы полагаете, что господин Воланд у господина Булгакова был всего лишь фокусником?
— Трудно распознать, что там мерещилось больному воображению господина Булгакова. И оставим, пожалуй, эту тему, я не дока в литературных спорах.
Борис между тем, неожиданно для своего возраста быстро и ловко, распеленал мебель, и гостиная предстала перед ними если не слишком уютной, на чем настаивал Хозяин, то вполне респектабельной.
Вспыхнула под потолком старинная люстра из тусклой бронзы и дымчатого хрусталя, разлился по комнате неяркий желтоватый свет. Массивные старинные кресла и диваны вполне любезно приглашали в свои глубокие, мягкие недра. Темный громоздкий буфет был скорее похож на древний рыцарский замок, выполненный в миниатюре: так обильно был украшен стройными башенками, сложными арками-переходами и резными дверцами-воротами и воротцами. Но и он демонстрировал гостеприимство, открывая взыскательному взгляду целую батарею бутылок с яркими этикетками и стройные ряды тяжелых хрустальных рюмок и бокалов. Два тяжелых, под стать буфету, комода черного дерева были уставлены старинной серебряной посудой: кувшинами, вазами, кубками.