Марина Юденич – Стремление убивать (страница 20)

— Да, нрав у нее был воистину графский. Ведь сколько уговаривали ее после смерти Лены продать дом и переселиться куда-нибудь подальше от жуткого места! Ни в какую!

— О продаже даже речи не было. Ее и мама моя, и бабушка ныне покойная звали к нам жить: очень дружил дед мой с ее мужем-академиком, и жили они одно время как одна семья. Но и на это она не согласилась.

— Да. Ни на какие предложения не согласилась Софья Аркадьевна. И осталась жить одна в пустом доме. А вокруг ни души — несколько гектаров самого что ни на есть дремучего леса…

— И видно, сам черт занес к ней в эту глушь проклятого зятя. Я, знаете ли, далек от мистики, но иной причины придумать не могу. Если только не предположить, что этот гад дошел до того, что решил окончательно и в самом прямом смысле ограбить старую женщину. Иначе откуда бы ему вдруг оказаться в пустом доме, да еще глухой ночью, в страшную непогоду.

— Да, это верно. Гроза в ту ночь бушевала как-то особенно дико, и ливень не лил — стояла сплошная стена воды. Я хорошо это помню.

ВАДИМ

С той самой минуты жизнь Ирины превратилась в сплошной кошмар, затмивший ей белый свет на долгие четыре года.

Притом несправедливо было бы утверждать, что Вадим Панкратов желал этого сознательно. Отнюдь.

Все было просто и вместе с тем очень запутанно в их отношениях.

В сущности, истоки чувств, столь полярных, были объяснимы и легко просматривались в прошлом обоих.

Ирина выросла в семье, едва ли не исторически состоявшей исключительно из одних женщин. В жизнь каждой из них, естественно, хотя бы однажды являлся мужчина, иначе никакой семьи попросту не было бы. Но явление это, как правило, было коротким, мужчина неизменно исчезал, растворяясь в туманном прошлом, а через некоторое время на свет являлось новое поколение семьи, представленное ребенком, конечно же, женского пола.

В момент рождения Ирины семья состояла из двух женщин: пожилой матери и дочери сорока с лишним; с ее появлением женщин в семье стало три. Трудно сказать, как относились к странному року представительницы старших поколений, но маленькая Ирина отсутствие отца, деда или хотя бы брата переживала очень болезненно. Она отчаянно тянулась ко всем взрослым мужчинам, оказавшимся поблизости.

Опрометью мчалась навстречу соседу по лестничной площадке, немногословному шоферу-«дальнобой-щику», когда, вернувшись из рейса, он неторопливо шел по двору, и замирала от счастья, подброшенная ввысь грубыми обветренными руками.

Влюбленными глазами смотрела на врача-педиатра, посещавшего ее во время частых болезней, и после визита часами говорила с бабушкой, смакуя каждое слово пожилого брюзгливого доктора.

В первом классе она немедленно влюбилась в учителя физкультуры и страшно страдала из-за того, что не могла блеснуть спортивными успехами, отчего физкультурник ее попросту не замечал.

Тайная любовь эта сжигала ей душу почти пять лет, а потом была так же безраздельно и безоглядно отдана студенту театрального института, руководившему школьным театром. И снова сердце ее было разбито, потому что студент не разглядел в застенчивой рыжей пятикласснице таланта, который его артистической душе мог бы стать особенно мил и дорог, ибо это был талант искренне восторгаться и бесконечно славить его гениальность.

В пионерских лагерях, куда на лето отправляла ее мать, Ирина тоже постоянно страдала, неизменно влюбляясь то в отрядного пионервожатого, то в самого директора лагеря, и, поглощенная своими чувствами, диковато сторонилась шумных забав, которые затевали сверстники. Они в ответ платили той же монетой, отвергая ее с полной мерой детской жестокости и нещадно дразня за медно-рыжий цвет волос, мечтательность и угловатость. Впрочем, с этим Ирина мирилась легко: детское общество никогда не привлекало ее всерьез, и ни разу объектом ее перманентной влюбленности не стал сверстник. Потому и с девочками-ровесницами говорить было особо не о чем: они бы никогда не поняли ее страданий, а глупые перебрасывания записок между партами ничуть не волновали ей душу.

Так и росла, постоянно страдая от неразделенной любви, замкнутая и безмерно одинокая.

Уже в институте очередная влюбленность в немолодого желчного доцента неожиданно обернулась изнурительным романом. Доцент оказался отвратительно труслив, мелочен, сварлив. Говорить безостановочно, часами, даже занимаясь любовью, он мог только о своей гениальности, а пуще того — о ничтожности коллег, их постоянных кознях и своей борьбе с ними. Нисколько не стесняясь, доцент рассказывал возлюбленной о десятках анонимных писем, отправленных им во все инстанции и испортивших не одну научную карьеру, того же рода звонках, отравивших жизнь не одной семье, и прочих мерзостях. К тому же он был настолько жаден, что с удовольствием ужинал в ресторанах, которые любил патологически, за счет Ирины, когда, получив очередную стипендию, она располагала свободными деньгами. Когда же деньги кончались, злобствовал, «отлучал» ее от себя либо приводил домой, в холостяцкую квартиру, изводил разговорами, не предложив даже чаиь ки чая. Словом, доцент был настолько далек от образа настоящего мужчины, который долгие годы лелеяла в своей душе Ирина, мысленно отождествляя его то с одним, то с другим избранником, что даже она, исстрадавшаяся без мужской опеки и ласки, не смогла удержать при себе свою влюбленность. Однако и порвать с доцентом у нее не было сил, а быть может, не имея собственного опыта и возможности воспользоваться материнским, который обычно спасает юных женщин в сложных ситуациях, просто не знала, как это сделать. Промучившись таким образом почти четыре года, Ирина облегченно вздохнула, когда в паучьи сети доцента попалась очередная наивная первокурсница.

Вадим Панкратов стал вторым мужчиной в ее жизни, но еще задолго до этого, едва переступив порог его кабинета, она, по обыкновению, отчаянно влюбилась.

Впрочем, влюбленность эта очень скоро стала заметно отличаться от всех прочих. День ото дня узнавая Вадима все лучше, Ирина ощущала крепнущую в душе уверенность, что именно он, а никтс другой из мужчин, населявших ее грезы в прошлом, действительно соответствует образу настоящего, которого так не хватало ей с самого раннего детства.

Сначала — в роли отца, деда или брата, потом — возлюбленного: любовника или мужа — не суть важно.

Впрочем, и осознав это, Ирина вряд ли смогла бы сформулировать, что, собственно, так выгодно отличает Вадима от всех прочих. Единственное, в чем была она совершенно уверена: дело, конечно же, заключалось не в его финансовых возможностях и не в том заметном месте, которое он занимал в обществе.

На самом деле причина была проста и очевидна и потому, возможно, воспринята Ириной на подсознательном уровне. Наделенный достаточно ординарной наружностью, Вадим тем не менее обладал недюжинной внутренней силой, которую, как правило, немедленно ощущали окружающие его люди.

Для одних она оборачивалась источником скрытой угрозы.

Для других — уверенным спокойствием.

Рядом с ним Ирина впервые ощутила полную и абсолютную защищенность от любых жизненных неурядиц, что главным образом и мечтала всегда обрести, опершись на крепкую мужскую руку. Но безрадостный опыт прежней жизни, а возможно, и генетическая память семьи сыграли с ней злую шутку. Глубоко в подсознании молодой женщины, как ржавый гвоздь, заколочена была цепкая тоскливая убежденность, что эта самая надежная мужская рука не может быть с ней рядом постоянно. И ждать ее случайного прикосновения нужно терпеливо, годами, от одного счастливого случая — к другому, рассчитывая при этом только на чью-то мимолетную доброту, точно так же, как в далеком детстве — на скупую ласку хмурого шофера, чужого отца и мужа. Оттого, оказавшись в постели Вадима, о чем, конечно же, тайно мечтала, Ирина ощутила острое чувство собственной вины. Выходило так, что, воспользовавшись минутной слабостью, урвала у него частицу того, что никак не могло принадлежать ей по праву.

Чувство это, помноженное на трепетную любовь и нежность, которая застилала глаза счастливыми слезами, превратило ее в робкое, покорное, всепрощающее существо, готовое ради любимого на любые жертвы и самые тяжкие грехи.

По роковому стечению обстоятельств именно эта трогательная, ничем не заслуженная жертвенность и готовность признать вину, которой он при всем желании не мог найти, в глубине души скорее считая виноватым себя, вызывали резкое неприятие Вадима.

Он бесился, не находя повода дать волю своим эмоциям. Потом не выдерживал, срывался и совершенно незаслуженно кричал на Ирину, свирепея от ее овечьей покорности и своей вопиющей несправедливости.

Он много раз собирался уволить ее с работы или по крайней мере перевести куда-нибудь подальше от себя, что называется, с глаз долой. Но всякий раз прагматическая составляющая сознания удерживала его от этого поступка, справедливо полагая, что ее отсутствие создаст гораздо больше проблем и изрядно навредит делу: Ирина держала в своих тонких руках множество нитей, которыми виртуозно управляла, ни разу не запугав и не оборвав ни одной.

В конце концов Вадим вроде бы даже смирился с ее присутствием и постепенно все более привыкал к тому, что она постоянно рядом. Можно сказать, что он все крепче привязывался к ней, потому что Ирина оказалась единственным человеком в его окружении, в преданности которого он был абсолютно уверен.