Марина Юденич – Стремление убивать (страница 15)

— Уймись! Что ты за барышня, и впрямь всем хорошо известно. И не о тебе сейчас речь. Вера! Ты собираешься еще что-нибудь добавить к своему заявлению? Или оставишь всех гадать, что там тебе привиделось?

— Мне не привиделось.

— Ну хорошо, хорошо, не привиделось. Но судить об этом мы сможем, только услышав всю историю, ты согласна?

— Согласна. Я и собираюсь все рассказать, просто жду, пока прекратится вся эта… грязь.

— Ой, какие мы чистенькие!..

— Лида!!!

— Все. Умолкаю. Больше вы меня не услышите. Только кто вам будет передачи носить в Кащенко или куда там еще вас упекут рано или поздно с такими разговорами?

— Обойдемся как-нибудь без твоего милосердия. Вера, не тяни!

— Хорошо. Извольте. Вы же знаете, что я иногда рисую. Так, пейзажи, речку, лес, поселок — ничего серьезного, разумеется. Просто себя тешу.

— Не скромничай, акварели твои очень даже…

— Спасибо. Но разговор я этот завела вовсе не для того, чтобы похвалиться своей мазней Просто к слову, поскольку именно с этюдником залезла я как-то в самые дебри, там, на берегу, как раз под их забором.

Все вы знаете это место.

Мне хотелось реку написать через камыши. Камыши на переднем плане, а сквозь них река только проглядывает… Там как раз такие девственные заросли.

Был июль, но день стоял какой-то хмурый, серый, как осенью. А мне такой и нужен был… я хотела, чтобы река… вроде как в заточении, за камышовой изгородью… И потому все в миноре. Но, простите, это к делу отношения не имеет. Важно лишь то, что день был хмурый.

Словом, я с этюдником протиснулась в самые непролазные заросли и начала работать. Сколько времени прошло, не знаю: может, час, а может — гораздо больше.

Было еще светло, но летом сумерки поздние, так что, может, уже близился вечер, когда мне показалось, что кто-то стоит за спиной. Причем ни шагов, ни вообще постороннего шума я не слышала, а пробраться сквозь такие заросли бесшумно не смогла бы ни одна живая душа. Эта мысль пришла ко мне сразу же, как только я ощутила чужое присутствие. А ощутила я его очень… как бы это сказать поточнее?., остро, что ли.

То есть я точно знала, что сзади кто-то есть.

Потом мысль про то, что этот кто-то подобрался бесшумно.

Потом, помню, я еще успела подумать, что это невозможно в принципе.

А потом…

Потом меня сковал такой ужас, что уже ни думать, ни тем паче сопоставлять факты я не могла. Просто стояла, как столб, с кисточкой в руках, не смея пошевелиться. А уж о том, чтобы обернуться, не могло быть и речи.

Я, наверное, впервые испытала настоящий ступор. Это правда страшно: все чувствуешь — слышишь, видишь, осязаешь… может, даже, во сто крат острее, чем обычно, — но пошевелиться не можешь, тело словно бы не твое, и голос, наверное, тоже.

Впрочем, кричать я и не пробовала.

В общем, стою я так, сердце не бьется, дыхание остановилось, и Господу только известно, сколько эта пытка ужасом могла еще продолжаться.

И вдруг отчетливо, хотя и очень тихо, слышу я слова. Вернее, только одно слово. Мое имя.

*Вера!» — зовет меня кто-то. Голос мне незнакомый и вообще какой-то странный, не голос даже, а шепот. Непонятно, мужчина это говорит или женщина.

И тут странная вещь приключилась.

Мне бы испугаться еще больше, но ужас вдруг отступил куда-то. И я обернулась. И увидела ее.

Лену.

Она стояла поодаль, тоже в зарослях камыша, но дальше от берега. И видно мне ее не очень хорошо, хотя я и сейчас вижу все как наяву и в том, что это была Лена, нисколько не сомневаюсь. Просто, знаете, как бывает в зарослях: видишь не всего человека, а лишь фрагменты его фигуры, те, что проглядывают в зелени. Так и тогда. И оттого, наверное, что все выглядело так… буднично, страх мой, вместо того чтобы разгореться с новой силой, совсем пропал. Единственное, чего я не смогла сделать, так это ответить ей.

Стою, смотрю и… молчу.

Она тоже помолчала какое-то время, а потом снова позвала меня, так же тихо, шепотом, и губы ее при этом совсем не двигались, словно голос звучал сам по себе, независимо от тела.

«Верочка! — услышала я. — Какая ты взрослая стала, девочка…»

И все. Больше не промолвила она ни слова.

Так постояла, посмотрела на меня, вроде даже улыбнулась слегка и исчезла.

— Как это исчезла? Ушла? Взлетела? Растворилась?

— Нет, именно — исчезла. Была — и нет. Ну, знаешь, как если бы я закрыла на секунду глаза, хотя я не закрывала их даже на долю секунды.

— И все?

— Все.

— И ни о чем не просила тебя, не спрашивала, не пыталась рассказать?

— Нет. Я рассказала все подробно. Больше не было ничего.

— И что же ты сделала потом, когда она исчезла?

— А что я могла сделать? Постояла еще какое-то время, хотя говорю же: со временем у меня некоторая путаница в голове. Потому что, когда пришла домой, было уже совсем темно, а я точно помню, что после ее исчезновения сразу же стала собирать этюдник, и было светло, даже сумерки еще не опустились.

— И ты никому не рассказывала об этом?

— Почему же не рассказывала? Сразу же рассказала маме и бабушке, а на следующий день — отцу Николаю.

— И что же отец Николай?

— Велел поставить свечку за упокой и молиться о грешной душе. И сам вроде бы служил какую-то службу.

— По самоубийце?

— Я не знаю точно. Но ведь отец Николай никогда не был жестким догматиком.

— Это верно. Широкой души был батюшка и с пониманием.

— Погодите, не о том сейчас речь. Значит, ты говоришь, Вера, это было летом? А какого, собственно, года?

— Семьдесят девятого, наверное…

— А Лена повесилась в семьдесят восьмом?

— Вроде бы… Да зачем тебе это?

— Просто хочу восстановить хронологию событий.

— По части хронологии в теме — Олег. Он в отличие от всех нас нигде не странствовал, с родней не ссорился и живет здесь почти безвылазно. Так ведь, Олеж?

— Вроде так. А что касается хронологии этой истории, так это смотря с чего начинать.

— Ну хотя бы с отъезда Роберта Кстати, ты его помнишь?

— Смутно. Он ведь на даче мало жил, так, наезжал иногда на выходные, но с нами почти не общался: на площадку не выходил…

И вообще…

Мне всегда казалось, что он старше нас, хотя на самом деле, как я теперь понимаю, наш ровесник. Просто, видимо, вел себя как старший — в этом все дело. А раз ровесник, значит, школу окончил в 1976-м и сразу же уехал. В семье тогда уже было неладно. Рассказывали, тетя Лена среди ночи выбегала на трассу, ловила первую попавшуюся машину и мчалась в Москву отлавливать своего благоверного. При этом была как бы не совсем в себе. Выбегала чуть ли не в ночной сорочке.

— А отчего это вдруг, не рассказывали?

— Вроде звонил ей кто-то из города и сообщал, что муж развлекается с очередной пассией… Она и вскидывалась.

— Да, я тоже слышала про эти звонки. Мама говорила, что кто-то планомерно изводил ее звонками и чуть ли не из-за них она теряла рассудок. А он… муж ее, действительно изменял ей на городской квартире, причем с ее же подругами. Находил в этом особый шарм…

— Понятно. Он ведь из «кухаркиных детей» в люди выбился, ему, надо полагать, доставляло особое удовольствие светских дам лбами сталкивать.