Марина Юденич – Доля ангелов (страница 75)
А дальше?
Не думать и не бояться.
В доме — позади меня, вокруг и, главное, наверху — по-прежнему тишина.
Следующие семь.
Дышать уже тяжело.
И сердце тяжело ухает в груди. Так, впрочем, лучше, когда кромешный ужас — оно застывает.
«Дуновение ветра. Бодрящего. Свежего. Странно — такие обычно веют в поднебесье. Свеча дрожит испуганно, танцует тень на шершавой стене. Сгущается, образуя силуэт. Вроде знакомый. Не отвлекаться! Я должен идти».
Никакого силуэта.
Но я тоже должна.
Двадцать восьмая ступень.
«Все внезапно стихает. Но становится прохладней. Что там внизу — дверь, ведущая в парк? Любопытно. Свеча горит ровно. На стене теперь никакой свистопляски. Моя собственная тень».
Все так поначалу.
А потом…
Все происходит иначе, совсем иначе, и сердце уже не трепещет, не рвется наружу, загнанное бешеным подъемом.
Оно застывает.
Потому что сзади, вернее, снизу, у меня за спиной, отчетливо слышу чьи-то аккуратные шаги.
А сверху — вместо мелких брызг несуществующего дождя, к которым я совершенно готова и даже почти ощутила разгоряченной кожей, — внезапно сильный порыв холодного ветра.
И гибнут в ужасе маленькие свечи.
Лестница погружается во тьму.
Проходят секунды. Глаза мои всегда хорошо адаптировались к темноте. «Ты кошка, — говорил Антон, — определенно кто-то из семейства кошачьих».
Но как бы там ни было, кошачьими, зрячими во тьме глазами я вижу отчетливо то, что должна была бы разглядеть раньше, на семь ступеней ниже.
Силуэт. Знакомый.
И это, конечно, не Вива. С ней мы уже встречались сегодня.
Это Антон.
— Ты?
— Ну конечно.
Неожиданно он резко срывается с места.
Тень приближается ко мне очень быстро, тень наступает справа, словно хочет прижать и расплющить по шершавой стене, а может, и вовсе, вцепившись намертво, уволочь куда-то за грань, разделяющую миры. Ту самую сомнительную, неприметную, которая вдруг — подчиняясь чьей-то странной фантазии — оказалась шершавой древней стеной в старом маленьком замке.
Сознание отзывается ужасом и животным почти, бессознательным импульсом — стремлением отшатнуться, отпрыгнуть в сторону как можно дальше.
А там…
«Только не бойся, ничего не бойся», — откуда-то издалека доносятся до меня слова Вивы.
Не бояться, значит?..
Я медленно оседаю на ступени, сознание туманится, потому что тень нависает надо мной совсем близко.
Но сзади снизу — не послышались, стало быть, в глухой тиши чужие осторожные шаги — кто-то оглушительно рычит:
— The step has more, Mr. Polonsky! I shoot![14] — почему-то по-английски.
Но я замечаю это только несколько позже.
Потому что практически одновременно с окриком за моей спиной ярко вспыхивает что-то.
Ослепительный свет заставляет тень резко отшатнуться влево, вскинуть руки к лицу…
Этого достаточно — предательские ступени древней лестницы действительно чертовски опасны.
Я закрываю глаза секундой позже и не вижу — к счастью — ничего, что происходит потом.
Только слышу.
Отчаянный крик, пульсирующий ужасом и яростью.
— Сука! — кричит Антон.
И больше не успевает произнести ничего.
«…небо распахнуто. Странно. Страшно».
Это конец.
Я-то знаю.
— You started to remove what devil?! We have agreed — we’ll go silently. Simply to go![15] — Чей-то голос снова вопит снизу по-английски. Он возмущен.
— Ну, прости. Когда я его увидел… Это нужно было снять. Я не смог удержаться, понимаешь? Да не убивайся так, туда ему дорога. Ты в порядке?
С ума сойти! Не прошло и часа — он обратил внимание на меня.
— В порядке. Даже больше. Теперь я знаю, как снимать твою долю ангелов.
— Я тоже.
Он наконец обнимает меня.
И кажется, я плачу.
Обеденный стол, за которым когда-то трапезничали короли-охотники, теперь изрядно смахивает на конторский.
Так много бумаг, фотографий, какой-то невнятной, но хитрой техники в чемоданчиках и без них.
Инспектор, типичный француз, и более того — типичный французский инспектор, похожий сразу на Алена Делона и Жана Поля Бельмондо в каких-то очень известных детективах, в просторном светлом плаще, безупречной сорочке, небрежно прихваченной ярким пижонским галстуком, говорит по телефону и одновременно поясняет мне, не выпуская изо рта сигареты:
— Вообще-то мы уважаем «Salladin». Во всем мире уважают «Salladin»… То обстоятельство, что их высокопоставленный сотрудник был тут в момент происшествия и, можно сказать, вел расследование, конечно, сильно упрощает дело. Но, мадам, — широким жестом он обводит королевский стол, заваленный бумагами, — все это надо еще как-то оформить. Не говорю уже — переосмыслить.
— Ерунда. Через четверть часа, не больше, я получу санкцию своего руководства, а ты, дружище, — копию моего рапорта. И все немедленно встанет на свои места. Вся кипа обретет достойный стройный вид и даже сложится в папки. — Теперь мне понятно, отчего мой угрюмый возница так странно говорит по-французски и так отменно — по-русски. Он англичанин, долго живший в России. И никакой, разумеется, не шофер.
— К тому же прошнуруется, пронумеруется и даже уляжется на полки. — Это Федор. Несмотря на то что высокопоставленный сотрудник «Salladin» сгоряча едва не вмазал ему по физиономии, а прибывший французский коллега поначалу норовил надеть наручники, он пребывает в прекрасном расположении духа. И норовит шутить.
— Заткнись! Мрачная тень неосторожного убийства еще маячит над твоей бестолковой башкой.
— Разве мы не решили, что это несчастный случай?
— Мы — решили. Но у этого парня есть еще начальство. А у вашего дважды покойного мужа могут найтись покровители.
— Покровители покойного — это что-то новенькое. И потом — кого тут, собственно, неосторожно отправили на тот свет?
— Ладно, оставим дискуссию.